Я думала, это пройдет.

Но с каждым днем становилось только хуже. Температура подымалась незаметно, пока не достигла отметки в тридцать девять градусов и продолжила расти. Еще и голова раскалывалась так, что даже тусклый свет прикроватной лампы нещадно резал воспаленные глаза.

Я пыталась держаться. Пила какие-то снадобья, компотики на аспирине и все больше чая, неспособная уже толком ни на что. Даже на возмущение, потому что подготовкой к похоронам фактически занималась Галина.

Ее отчеты я слушала в полубреду, не в силах банально выказать возмущение:

— Место на кладбище сегодня получили. Самое лучшее, Настя. Гроб тоже заказала и оплатила. Из дуба! Его завтра из Омска доставят вместе с похоронным костюмом. Тело из морга привезут уже намытое, мороки не будет. По поминкам и всем остальным вопросам я тоже все улажу сама. Фотокарточку Андрея на временный крест я выбрала из альбома, что лежал на антресолях. Ограда будет, не переживайте. И памятник, чтобы на следующий год поставить, тоже! Мраморный! Ваш Сергей Александрович приказал ни на чем не экономить.

Как я от этих разговоров умом не тронулась? Не знаю...

И больше меня трогало даже не их наличие в моей жизни. Нет! А то, что всем этим из далекой Москвы руководил Панарин, спокойно дожидаясь, когда все закончится и меня можно будет выдернуть обратно, чтобы мучить в свое удовольствие, пока не надоест.

И нет, не прониклась его показным участием. Для него это все — копейки и минимум усилий. И то лишь для того, чтобы произвести на меня нужное впечатление. Да только я ему невпечатательная попалась.

И я ненавидела его потребляющую натуру всей своей душой!

Хорошо, что он хотя бы не звонил. Иначе я бы сорвалась и окончательно убила голос, высказывая ему все, что о нем думаю!

В день похорон температура моего тела все-таки перевалила за сорок градусов, но я лишь наглоталась жаропонижающих, а затем оделась как следует, ибо тепло в Сибирь так и не пришло, и села в черный катафалк, где в гробу лежал мой папа.

Пусть и не родной, да. Но другого я не знала. И ближе этого человека у меня никого не было.

Никогда...

Так, под порывами пронизывающего ветра и с плавающим на грани реальности и бреда сознанием, я и проводила в последний путь мужчину, который мне был по-настоящему дорог. Кинула ему вслед три горсти стылой земли и побрела домой, чувствуя, как выламывает кости лихорадка. Голова кружилась. Перед глазами плыли темные пятна.

И я слегла окончательно.

Дни летели мимо меня одной мутной серо-черной мазней. Я почти не вставала с дивана. Не различала, когда наступала ночь и когда приходил день. Вроде бы кто-то периодически стучал в мою дверь, но у меня не было сил открыть нежеланному визитеру.

И я просто его игнорировала.

Телефон давно разрядился и бесполезным кирпичом лежал где-то там, в кармане ветровки.

А потом пришли размытые образы: чей-то голос, холодные руки, болезненный укол в вену, запах спирта и лекарств. Причитание тети Люси:

— Батюшки свет! А я-то, дура старая, думала, что Настена наша просто горит так сильно, что на ней лица нет. А оно вон что. Ох, совсем плоха девка!

Я то приходила в себя, то снова проваливалась в темную бездну. Однажды, открыв глаза, удивленно заметила у кровати врача. Он что-то говорил, но слова сливались в неразборчивый гул, и я оставила попытки постичь их смысл.

Ну, заболела. Подумаешь...

С кем не бывает? Не сдохну.

Но организм, ослабленный стрессом и недоеданием, бунтовал. И выздоравливать совсем не имел желания. Сопротивлялся, конечно. Но под сильными антибиотиками все же прогнулся. И начал даже потихоньку принимать супчики, которые мне с завидным постоянством таскала тетя Люся.

Дни тянулись медленно.

Я пропустила девятины. Не до поминок мне было, откровенно говоря. Я до тулета-то еле добралась, а после каждого такого захода, ложилась на диван и задыхалась от слабости. Мышцы налились свинцом. Сухожилия будто бы иссохли.

А на десятый день, ближе к вечеру мне наконец-то и как-то внезапно стало легче. Настолько, что я даже перестелила в своей спаленке чистое постельное белье. А еще сама сварила себе куриный супчик — совсем простой, но сытный.

Но на этом не остановилась. Натянула на плечи отцовский тулуп, да пошла на улицу. Долго копошилась в дровнице. Потом еще долго топила в бане печку. Двигалась, правда, как во сне, но упорно твердила себе, что это надо просто пережить.

И вот уже я вошла в жаркий пар. Села на полку и расплакалась. Потом оголтело драила свое тело жесткой вехоткой, мечтая навсегда вытравить даже намек на воспоминания того, как ко мне прикасались натые руки Панарина.

Как они брали меня. Как они меня пачкали.

И успокоилась лишь тогда, когда кожа неприятно и протестующе засаднила.

И только после я вышла из парной. Долго сидела на жесткой деревянной лавке, пытаясь хоть немного прийти в себя. Потом неторопливо вытерлась и замотала тело чистой простыней. И, держась за стеночки, побрела домой.

Прошаркала через двор.

Отдышалась.

И дальше потопала, пока не вошла в дом.

А там уж завернула на кухню, намереваясь утолить жажду.

Но на пороге застыла, как вкопанная.

Потому что за шатким столом сидел не кто иной, как Сергей. Праздно пил чай. И смотрел на меня исподлобья так, будто бы мечтал прямо здесь и сейчас сожрать.

А в следующий момент мир вдруг потемнел. Ноги подкосились, и я начала стремительно оседать на пол.

— Блядь, Настя! — резанул мужской голос мои взбитые в крутую пену мозги.

Но я не обратила на это внимание. Я мысленно приготовилась ощутить боль от падения, да только ее почему-то не последовало. Наоборот, меня накрыла невероятная легкость.

А затем и абсолютная темнота...

Глава 21 – Все под контролем

Сергей

— Если бы люди не создали колеса, то сейчас все не катилось бы в пизду, блядь! — стиснул я двумя пальцами переносицу.

Словил чертов дзен и выдохнул.

— Докладывай!

— Сергей Александрович, как я уже сказал, с девушкой вышла на связь соседка из Китермы и слила информацию про инсульт ее отца. Десять минут назад Анастасия Андреевна совершила покупку билета до Омска и сейчас едет в аэропорт.

— Вот же неугомонная, — поджал я губы.

— Отпустить ее или развернуть обратно?

— А что с мужиком?

— Вроде бы стабильный, но он же на стакан жестко сел, усердно себя жалея. Его сиделка в свинарнике в дугу пьяного нашла. Есть подозрение, что если дома этого колдыра держать, то он все же дубу даст.

— Была бы моя воля, я бы этому только поспособствовал. Балласт херов, — прорычал я глухо.

— Добить предлагаете?

— Боже упаси. Увозите его в областную, пусть там помирает.

— Там нет мест.

— Так договоримся. Мне вас учить, как это делается, что ли?

— Понял. А по девушке, что?

— Пусть летит. — отмахнулся я и на тяжелом выдохе все же принял непростое для себя решение, — а то этот высокоранговый алкаш представится, а я еще и виноват буду.

— Принято.

— И еще...

— Да?

— Не отсвечивайте перед девчонкой. Про отца ей картинку презентабельную там пусть эта сиделка нарисует, типа он весь такой святой и безгрешный. И этой болтливой соседке непрозрачно намекните, что своя жилетка всегда ближе к телу.

— А если не дойдет?

— Создайте ей идеальные условия, чтобы она своими проблемами занималась, а не в чужие лезла. И пока на стреме будете, а я через пару дней вернусь в страну и сам займусь ситуаций, — процедил я и отбил звонок, а затем откинулся на сидение автомобиля, который вез меня в офис и смачно, трехэтажно выматерился.

Еще и Казахстан этот.

Не мог он, что ли, созреть, когда-нибудь потом. Или, когда мне этот ебучий завод был так позарез нужен. А не теперь, когда у меня появился новый, более интересный проект и я хотел заниматься им двадцать четыре на семь.

Моя Кукла.

А теперь пришлось выкинуть ее из головы, потому что через три часа у меня был рейс в Алматы. И не отложить. Меня бы не поняли. Мои люди работали последние месяцы, как проклятые, только чтобы то, что я давно хотел, стало моим. Я сам бы себя уважать перестал, если бы из-за ляльки положил болт на все эти телодвижения.