Но последние ее слова я благополучно пропустила мимо ушей, думая о своем. О важном!

— А, может, меня дядь Вова довезет? — спохватилась я.

— Так машина у нас с зимы не на ходу. Настя, — развела руками женщина, — и я совсем сникла.

— Но что же мне делать? — прохрипела я судорожно.

— Пошли в дом. Покормлю тебя горяченьким, чаю с медом и лимоном наведу. А сама пока обзвоню тут мужиков, у кого колеса есть. Авось кто согласится тебя до Крутинки доставить на ночь глядя. Но пешком не пущу, так и знай. Володьку попрошу, ежели не послушаешься. Он тебя быстро в бараний рог скрутит!

— Ладно…, — кивнула я и поплелась скорее вслед за соседкой, которая указала мне на сени, а сама корову в старенький, покосившийся сарайчик повела, где ее встретил муж, да и принял скотину. Ее теть Люся уже год, как доить не могла. Руки болеть начали.

Я в дом юркнула, но дальше прихожей не прошла. Топталась, не зная, что делать. Пару раз снова набрала номер той самой сиделки, что была приставлена к отцу, но она весь день мне не отвечала. Хотя я оборвала ей трубку после того, как со мной связалась соседка.

Мне нужна была хоть какая-то конкретика.

Хоть что-то, а не оглушающий вакуум.

— Проходи, Настюш. Ох, носки совсем мокрые. Сейчас дам тебе сменку.

И тетя Люся захлопотала вокруг меня. Переодела в сухое и чистое. И телогрейку с печки дала, а я в нее завернулась и чуть не расплакалась от благословенной теплоты. Затем тарелку борща наваристого в себя опрокинула и большой кружкой чая заполировала все это дело, прислушиваясь к тому, как подозрительно начало ломить кости.

Хоть бы и правда не разболеться.

— Как это случилось?

— Отец твой сам виноват. В себя поверил или у бога разрешения спросил, кто его теперь разберет. Смолить снова начал, как паровоз. Так ко всему еще и пошел сам свинарник с утра чистить, а потом резко почувствовал себя плохо. Сначала сюда карета скорой помощи приехала из нашего фельдшерского пункта. Потом спустя час из Крутинки врачей вызвали. И вот тут я узнала, что инсульт повторный у Андрея. Галина эта, ну которая сиделка, сказала не тревожить тебя ни в коем случае, мол, у них там все под контролем. А я не стала ее слушать...

— Поэтому она и трубку не берет, — буркнула я, — гасится...

— Наверное...

— А зачем тогда повезли аж в Тюкалинск?

— Сказали, что какие-то анализы взять необходимо кровь из носу, чтобы не усугубить.

— Ясно...

— А ты как учебу-то бросила, Настя? — заломила руки женщина.

— Нормально все. Мне почти все зачеты автоматом в этом семестре поставят. А сессия еще нескоро. Пара недель точно есть в запасе. Я тут немного побуду, пойму, что волноваться причин нет, и обратно улечу.

— Ох, и рисковая ты девка, Настя.

— У меня, кроме отца, никого нет, теть Люсь. — отрезала я, а затем вздрогнула, потому что мой телефон завозился на столе, объявляя о том, что на связь все же вышла та самая Галина.

И я тут же принимала вызов, скрещивая пальцы на руках и мысленно просила всех известных мне богов, чтобы все было хорошо.

И они меня услышали!

Потому что на том конце провода мне сухими фактами обрисовали сложную, но вселивающую оптимизм картину: с анализами все приемлемо, прогнозы благоприятные, поводов для паники нет. Повторный инсульт больной пережил легче, чем первый, благодаря своевременной помощи. И главное — уже завтра отца выпишут и отпустят домой.

Боже!

Сказать, что я выдохнула с облегчением — ничего не сказать. Глаза набухли от слез, радостных, что появился свет в конце тоннеля. И даже неловко в кой-то мере стало, что я вот так все на свете бросила и примчалась за две с половиной тысячи километров.

Ну, ничего...

Поблагодарила тетю Люсю за гостеприимство и сухую одежду, а там уж к себе потопала, общая держать ее в курсе всех дел. Уже во дворе почесала продрогшего Барбоса, который с непривычки принял меня за постороннего и облаял. А затем нашла запасной ключ за обрешеткой окна и отперла дверь.

Шагнула в дом и вдохнула резкий, неприятный до тошноты запах медикаментов, но быстро к нему привыкла. А там уж отыскала в аптечке противовирусное, развели его крепким кипятком, проглотила и завалилась спать.

Да и не заметила, когда наступил новый день.

Отца привезли.

А у той самой Галины чуть челюсть на пол не бахнулась, когда она меня на пороге дома увидела. Да и Виталька Колмогоров, что помогал из машины отца выгружать, заметно занервничал. Глаза его забегали, губы побелели, дыхание сбилось.

Но мне было не до них. Совершенно!

Меня знобило. Сильно. Голова раскалывалась, и тело буквально ломало. А еще добивало четкое понимание, что отец меня не узнает. В смысле, вообще не понимает, кто пред ним стоит.

Я, Галина или какая-то посторонняя женщина с улицы — все равно. Не лицо — безжизненная маска и абсолютная пустота во взгляде.

И он не говорил. Не мог сам есть, пить и ходить в туалет. Плохо понимал то, что ему говорили, и плакал, когда сиделка принималась разминать ему конечности.

На вид он будто бы постарел лет на десять. Усох. Осунулся. И отдалился от меня на целую вечность.

— Вы же сказали, что поводов для паники нет, — с упреком и заходясь лающим кашлем, предъявила я Галине.

Но та лишь опустила глаза в пол и развели руками.

— Нужно время, Настя. И качественная реабилитация. Обещаю, мы поставим вашего папу на ноги и вернем его к нормальной жизни. Вот увидите. Надо просто немного потерпеть.

И я ей поверила, тиская в своих руках холодную и, казалось бы, безжизненную ладонь отца.

А на следующее утро его не стало.

Он ушел тихо. Во сне. Оставляя меня в этом жестоком мире совсем одну...

Настя

Разум погрузился в какой-то вязкий, жуткий ступор.

Я вообще не понимала, за что мне схватиться, чтобы удержаться в этой раскрутившейся, словно центрифуга, реальности. Все будто бы покрылось серой, промозглой пеленой, а я сама двигалась в тумане, не видя точек для опоры.

Как?

Почему?

Ведь все было нормально. А нормально ли?

— Почему вы не оставили его в стационаре под наблюдением врачей, в доступе к необходимым медикаментам? Почему увезли? Почему? Почему...? — снова и снова пыталась я Галину, но она только безучастно смотрела на меня немигающим взглядом и разводила руками.

— Да не было у них там места, Настя! Принять могли только по угрозе жизни, а ее не наблюдалось. Андрей был стабилен. Тяжелый, да. Но не более! А у них там очередь с инфарктниками и геморрагическими инсультниками. Не могла же я его там в коридоре бросить? Нас и так в приемнике ночь поддержали, что мало приятного. Сергей Александрович из Москвы отмашку дал, чтобы купили место за любые деньги, но его физически не было. Не могли мы кого-то с койко-места выбросить на улицу и Андрея туда положить. Понимаете вы, или нет?

Так вот, значит, как? Панарин все знал и намеренно затянул всем рты, дабы я не дала сюда деру в панике и не порушила его священные планы склонить меня в горизонтальную плоскость, чтобы трахать.

Трахать, пока мой отец умирает!

Это дно...

— Да что уж тут непонятного..., — прохрипела я и закашлялась до слез.

— Он бы ушел там никому не нужный, Настя. А так хоть дома, в своих стенах. Вскрытие покажет, там инфаркт, скорее всего, и кардиогенный шок. Хотя так, хоть так шансов у вашего отца не было.

— Зачем вы так говорите?

— А как мне говорить? Врать вам? Думаете, что к нему бы ночью с поста санитарка прибежала и откачала его? Это вам обычный стационар, а не какой-то крутой сосудистый центр. Перестаньте, пожалуйста, меня обвинять почем зря. Здесь нет ваших врагов, так что, не нужно непрозрачно намекать на то, что я что-то там усугубила. Я хотела, как лучше.

— А получилось, как всегда...

Долбанная жизнь.

Но Галина была права. Отец скончался от инфаркта миокарда.

А дальше было столько хлопот. Столько всего, а я будто бы с каждой минутой только больше сдавала. Сначала списывала излишнюю слабость на стресс и горе. Отмахивалась от кашля, который становился все страшнее и запущеннее. Дошло до того, что каждый вдох начал отдаваться тупой, ноющей болью в груди.