— Присаживайтесь, Настя, — указала мне врач на стул подле себя, — меня зовут Анна Матвеевна. Я кратко ознакомилась с данными по вашему делу. Сейчас внесу вас в базу, и мы приступим к осмотру. Хорошо?
— Да.
— Отлично, — и она бодро забарабанила пальцами по клавиатуре, чуть прищурившись и через очки, всматриваясь в монитор. Где-то качала головой, где-то поджимала губы. Один раз и вовсе поглядела на меня с щемящей жалостью.
А затем уж было открыла рот, чтобы что-то спросить, как телефон на ее столе зазвонил и она приняла вызов:
— Сафонова. Слушаю... Да... Да, все верно... Уже да... Еще нет... Хорошо, — и затихла, внимая монотонному бормотанию в трубке.
Сняла очки и устало потерла веки, а затем глянула на меня и тепло улыбнулась, чуть закрывая глаза и будто бы извиняясь за то, что нас прервали. Я же сидела тихо, как мышка, и просто благодарила небо за то, что на пути мне встретились не бездушные роботы, а вполне себе живые люди. Сочувствующие. Понимающие.
И никто в меня не тыкнул пальцем, делая свои собственные выводы: что я сама во всем виновата и что банально спровоцировала святого мужика.
Наконец-то разговор закончился, и Анна Матвеевна отложила трубку в сторону. А затем решительно поднялась со своего места, на ходу поясняя:
— Следователь Быков звонил. Говорит, что ваше дело, Настя, особенное. И что к ответственности вы хотите привлечь совсем непростого человека, если не сказать больше. А потому попросил у меня, чтобы на процедуру присутствовал еще один врач-гинеколог, дабы, в случае чего, было как можно больше свидетелей.
Я кивнула, а женщина продолжила:
— Я выйду на пост. Посмотрю, кто сейчас свободен и вернусь. Вы пока посидите тут и подождите меня. Договорились?
— Да. Хорошо.
— Отлично, — и стремительно скрылась за дверью, а я осталась сидеть на своем месте и слепо глядеть в окно, за которым щебетали птицы и слышался мерный шум города.
Тело все еще потряхивало под гнетом эмоционального шторма. Оно, то затихало на несколько минут, мерно гудя под напряжением, то мучительно вздрагивало, скручиваемое электрическими судорогами чистой и незамутненной паники. И дышать не становилось легче. Грудную клетку будто бы жестко кто скрутил колючей проволокой, час за часом стягивая ее все туже. Все больше.
До дурноты.
А потом дверь за моей спиной наконец-то снова открылась, впуская вместе с собой запахи антисептика и леденящего ужаса, что источал утонченный цветочный аромат, замешанный на щепотке перца и обманчивой теплоте дерева.
И я так чертовски хорошо знала, кому именно он принадлежит.
Но я даже не шелохнулась. Не вздрогнула. Я лишь в оцепенении продолжала сидеть на своем неудобном стуле, обреченно ожидая, когда же высокая, поджарая фигура обойдет меня со спины и сядет напротив. За тот самый стол, на котором до сих пор лежала папка с моим заявлением.
Длинные музыкальные пальцы без особого интереса коснулись исписанных листов.
Короткая, саркастическая усмешка промелькнула и погасла на чувственных губах. Будто бы сегодня был обычный понедельник и между нами ничего такого из ряда вон выходящего не произошло. Подумаешь, всего лишь рухнул мой мир.
Янтарный взгляд равнодушных глаз больно резанул меня по истерзанным нервам.
А затем и голос, спокойный до зубовного скрежета, вдарил по моим барабанным перепонкам отбойным молотком, навсегда хороня под грудой пепла надежды на спасение:
— Привет, Настя. Как славно ты проводишь время в моё отсутствие. Признаться, я удивлен...
Настя
Наверное, в этот самый момент я ненавидела его, как никогда.
И не за то, что Панарин меня так быстро нашел. И даже не за то, что пристал ко мне, словно бананый лист к заднице. А за то, что он был совершенно безразличен ко всей сложившейся ситуации. Ведь этот мужчина сто процентов уже был осведомлен на счет того, что я здесь делаю, зачем и почему. И ни один нерв не дёрнулся на его лощеном лице.
Пф-ф-ф, подумала, обвинили в похищении и изнасиловании...
— Чего тебе надо? — встретила я его прямой, немигающий взгляд.
— Все то же — мне нужна ты.
— Зачем?
— Трахать, — пожал он плечами, будто бы я задала ему какой-то ужасно глупый риторический вопрос.
— Тебе нужна губозакаточная машинка, Сереж, а лучше две: одну для нижней губы, другую — для верхней, — многозначительно приподняла я брови и добавила, — и еще пойти отсюда на хрен. На хрен! И побыстрей.
— Не могу, — развел он руками и улыбнулся, — не могу, пока не узнаю, на что ты вообще рассчитывала вот этим перформансом, моя хорошая? Мне, честно сказать, жуть как это интересно...
Он говорил так просто, будто бы мы обсуждали прогноз погоды на следующую неделю. Или были старыми-добрыми друзьями, что нечаянно встретились, чтобы поболтать за кашу манную и жизнь туманную.
— Я хочу, чтобы ты ответил за то, что со мной сделал!
— А что я сделал, Настя? — недоуменно поджал он губы.
— Ты омерзителен мне, — покачала я головой.
— Снова старые песни о главном? Ну, эта информация как бы для меня не новая. И я даже готов закрыть глаза на то, что ты меня наглым образом обманула...
— Ах, ты готов, да? — закатила я глаза.
— Да, я чертовски великодушен, Настя. Но давай вернемся к сути. Вот ты провернула свой план Барбаросса, сбегала в полицию и накатала на меня заявление. И даже до свидетельствования добралась. Но дальше-то что?
— Дальше — ты сядешь!
— О, неужели? — фыркнул он, хлопая своими янтарными глазищами и дурашливо надувая губы.
— Да.
— Надолго, как думаешь?
— Надеюсь, что на годы.
— На годы... Вау!
— Или что? И здесь попытаешься всех купить на свои сраные деньги?
— А надо? — издевательски нахмурился он.
— Ты ведь иначе просто не умеешь. Ты — ничто, Серж. Жалкая пустышка, которая пытается заткнуть свой зияющий и неинтересный вакуум баблом, чтобы окружающие не заметили твоей истинной малоприятельской сущности. Так что, не обольщайся на свой счет. Ты всего лишь глиняная копилка, которую все хотят побыстрее расколошматить, смести в совок черепки и выбросить их за ненадобностью. Вот. И. Все!
— Жизнь — боль, — деланно трагично пожал он плечами.
Прищурился, словно бы раздумывая о чем-то, а затем кивнул мне и выдал:
— Слушай, а мне даже любопытно стало, — постучал он себе указательным пальцем по нижней губе, — а может оно и к лучшему. Кто знает? Но давай попробуем поиграть в твои игры, Настя. Я, так уж и быть, пойду тебе навстречу. И уж, коль ты мне, так уж вышло, очень нравишься, то я даже немного побуду великой Вангой и расскажу, как все будет. Хочешь?
Рассмеялся.
— Конечно, хочешь. Итак, вот я сейчас никого не буду подкупать и дам тебе зелёный свет. На все! Куролесь, сколько влезет. А я выйду за дверь и позволю милейшей госпоже Сафоновой вернуться на свое рабочее место, а там уж и приступить к прямым обязанностям. Дальше ты раскорячишься на вот этом сногсшибательном гинекологическом кресле и тебе, разумеется, подтвердят, что твоя девственная плева показала долго жить. Но что потом?
Он подался ко мне ближе и принялся цедить слова отрывистым, священным шёпотом, раскладывая мне по полкам то, как несправедливо устроен этот мир.
— Похищение и изнасилование ведь еще нужно доказать, Настя. И как ты это собралась делать, мне интересно, м-м? А никак! Нет у тебя никаких доказательств. Абсолютно!
— Есть!
— Правда, что ли? А вот мне кажется, что никто не сможет подтвердить твою легенду о том, что я тебе прохода не давал, разве что кроме единственной подруги. Но, давай по порядку, — и он принялся по очереди загибать пальцы на правой руке, — в моем ресторане ты работала добровольно, села в машину тоже сама, потом до самого моего дома доехала и ни разу не почесалась, чтобы заявить о том, что плохие дяди везут тебя за МКАД. Парень тебя бросил и тоже не заступился. И вот ты уже сидишь на заседании суда, где моя защита будет обшаривать тебя, как глупую и недальновидную куру, напоминая о том, что насилиники не посылают своих людей в провинциальную Тмутаракань. Они не помогают твоему отцу по хозяйству и здоровью. Они не закрывают его долги. Они не задаривают твою строптивую персону цветами и подарками. Потому что насиликам это не надо. Они просто берут и трахают. А если жертва начинает показывать зубы, то они жестко ее ломают. Изнутри и снаружи. И плевать им на то, что будет дальше. А мне не плевать. Чувствуешь разницу?
