— Да.

— Отлично.

— Сколько ему грозит? — подалась я ближе, ощущая, как внутри меня бурлит жажда справедливости, замешанная на термоядерной ярости.

— По совокупности от двенадцати лет лишения свободы, Настя.

Черт!

Я прикрыла глаза и пережила дикое, почти неконтролируемое ликование только оттого, что услышала про возможный срок для подонка по имени Сергей Панарин. И скрестила пальцы на руках и ногах, умоляя небо наказать его по максимуму за все, что он со мной совершил.

Потому что он это заслужил, черт возьми!

Никто не имеет право брать и лепить из другого человека свою послушную игрушку только потому, что он сильнее, могущественнее и богаче. Никто! Нельзя залезть к невинной девушке в душ, вытоптать ее своими грязными ботинками, а потом сказать: «ну чего ты в самом деле, не плачь, подумаешь, потрахались, с кем не бывает…».

И я отказывалась верить в то, что этот мир настолько прогнил до самого своего основания, что жажда секса беспощадных миллиардеров теперь ценилась выше, чем воля и половая неприкосновенность обычной девочки с улицы. И всем было насрать, что после надругательства у меня внутри зияла огромная черная дыра, от которой веяло лишь липкой пустотой и кладбищенским холодом.

И эта кожа, которой касались ненавистные руки, теперь была словно бы не моя. Она превратилась в куртку, которая явно была мне не по размеру, да еще и с чужого плеча. Грязная. Вонючая. Мерзкая.

Во рту разлился металлический привкус страха. На зубах скрипел пепел разочарования, замешанный на ужасающем понимании — это все действительно случилось. И ни с кем-то там по телевизору. А со мной.

Я хотела испариться из собственного тела. Обратиться в воздух, чтобы никогда более не ощущать это гадкое зубодробительное чувство использованности.

Но никому не было дела до моих печалей, неудобств и бесконечной жизненной трагедии. Богатый дядя пожелал и дальше меня иметь, а значит, вынь да положь.

Закрой рот, Настя.

Терпи.

Возьми с полки пирожок.

— Позвольте задать вам несколько уточняющих вопросов. Не подумайте ничего такого. Это нужно лишь для привлечения преступника к ответственности по всей строгости закона и, конечно же, для обеспечения вашей безопасности, — вырвал меня из прогорклой мутной жижи тягостных мыслей голос следователя, и я кивнула.

— Конечно...

— Как вы думаете, чем вы сможете доказать свои слова о том, что находились в доме Панарина Сергея Александровича в ночь с субботы на воскресенье?

— Моя одежда осталась там. Он не позволил надеть те вещи, в которых я приехала, и выдал мне новые.

— Еще что-то?

— Так. Ну, камеры видеонаблюдения, быть может? Блин, — закусила я губу. — А сигнал сотовой связи глушили сразу же, как я села в машину, на которой меня увезли к нему в дом. Ну, вообще, я могу в точности описать несколько комнат, где мне довелось быть. В мельчайших подробностях.

— Ладно...

И понеслось. Еще у меня уточнили, угрожал ли мне Панарин оружием, пыталась ли я оказать ему сопротивление: кричала ли, звала на помощь, остались ли на моем теле следы насилия? Могу ли я описать какие-то особые приметы мужчины? Находилась ли я в состоянии алкогольного или любого другого вида опьянения?

Спустя время заявление было составлено с моих слов и собственноручно мной подписано. А затем Быков поднял на меня свои стальные глаза и кивнул, протягивая мне небольшой лист бумаги:

— Это талон-уведомление, Настя. О том, что именно я принял у вас сегодня заявление под номером семь-три-шесть.

— Ясно...

— А теперь главный вопрос: готовы ли вы отправиться на судебно-медицинскую экспертизу для установления факта полового сношения, а также выявления следов физического насилия и степени их тяжести?

— Готова, — прохрипела я.

— Тогда поехали, Настя, попрошу парней, они докинут вас до бюро.

— Прямо сейчас?

— Именно.

Боже, да!

Настя

Я встала с жесткого стула и последовала за Быковым, который уверенно вышагивал по коридорам отдела полиции. Они пахли кофе и потом — обычный день для них, ад для меня.

Остановилась, когда вышли на задний двор, где курили совсем еще молодые парни, старше меня лет на пять или семь, не более.

Именно с ними следователь перекинулся парой слов, кивая на меня и вручая папку с распечатками, очевидно, по моему делу. А затем снова вернулся ко мне:

— Я с вами не поеду, Настя, так как на процедуру меня все равно не допустят, но девонок на месте я сейчас вызову и их предупрежу, чтобы оперативно вас приняли. И да, постановление о производстве освидетельствования я нашим парням передал.

— Спасибо вам, Роман Андреевич, — выдавила я, сглатывая горечь.

— Да пока не за что, — развел он руками и скрылся в здании.

А мне уже указали на брендированный и с мигалками «Москвич», в который я тут же уселась, сложив руки на коленях и уставившись в пол. И старалась не поднимать глаз на мужчин, один из которых сел за руль, цепко сканируя меня внимательным взглядом через зеркало заднего вида и зачем-то переспрашивая:

— В бюро, значит?

Мне было в высшей степени стыдно и неуютно находиться в такой компании, понимая, что они в курсе, по какой именно причине я здесь. И еду на освидетельствование.

А если не знают, то несложно догадаться.

— Да, — сухо отрезала я.

— Кто такую красивую девушку обидел? Кого надо кастрировать быстро и бесплатно? — повернулся ко мне второй офицер.

— Вы не поняли, — грустно выдохнула я, все же встречаясь со сканирующим меня стальным взглядом.

— Проверим? — подмигнул он мне и улыбнулся, но глаза его были усталыми — типичный самец, маскирующий цинизм флиртом.

Смазливый. С не в меру пухлыми губами и заразительной улыбкой. И, возможно, другая на моем месте впала бы или зацепилась за этот «спасательный круг», но только не я. Я вообще не понимала, как так можно от нуля до сотки разгоняться, заведомо зная, что девушка совсем недавно прошла через насилие?

Эмпатия? Нет, не слышали...

— Младший сержант Кондрашов, отставить разговоры, — жестко осадил своего напарника тот, что сидел за рулем.

— Есть, отставить разговоры, — залихватски отдал под козырек парень, подмигнул мне и наконец-то угомонился.

А между тем машина уже вырулила на широкий проспект и погнала на северо-восток Москвы, безжалостно объезжая многочисленные дорожные заторы по автобусным полосам, где-то предупреждающе «крикая» или и вовсе включая звуковые сигналы.

Таким образом, до места мы добрались всего за какие-то сорок минут. А там уже меня оба мужчины сопроводили до приемного отделения. И дальше, ведя коридорами до нужной двери. Один из них, тот, что сидел за рулем, постучал в кабинет под номером тринадцать и передал папку с моими данными вышедшей к нему женщине лет сорока, не более.

Она поглядела на меня хмуро и выдала:

— Подождите здесь. Я позову.

И скрылась в недрах своей обители. Младший сержант Кондрашов еще с минуту улыбался мне многозначительно, переминаясь с ноги на ногу, а затем еще раз решился попытать счастье:

— Меня Саша зовут.

— Очень приятно, — дернула я подбородком.

— Может, позвольте пригласить вас куда-нибудь в неформальной обстановке? Кино, ресторан или просто прогулка по парку. Что скажете?

— Я скажу, что оно вам не надо, Саша, — честно выдала я, как есть, прямо встречая в момент потухший взгляд серых глаз.

— Думаете?

— Уверена.

— Что ж, тогда удачи, — улыбнулся мне парень и торопливо припустил вслед за своим уже покинувшим нас напарником.

А я осталась ждать, сидя на холодном металлическом стуле, терпеливо отсчитывая в уме секунду за секундой, в слепой надежде, чтобы все это дерьмо в моей жизни поскорее закончилось.

— Анастасия Андреевна! — услышала я глухой окрик из глубины того самого кабинета и поторопилась внутрь.

Там пахло спиртом. И отчаянием. Гинекологическое кресло за ширмой заставило тело покрыться колючими мурашками. И кинуло в ледяной холод, несмотря на то, что за приоткрытым окном на полную катушку жарило распоясавшееся майское солнце.