В руках продолговатую коробочку и картонный белоснежный пакет держит, а в пакете — букет. И не какие-то пресловутые розы приволок, а георгины. Красивые. Нежные. И цвета необычного — такого креветочного, что ли.

Улыбается мне радостно паренек. Машет. Чинно представляется. И я у него не просто Настя из Сибирской глубинки, а госпожа Куклина. А у меня глаза резануло от того количества пыли, что мне в них пустили.

— Извините, я не смогу принять эти цветы, — сразу же без лишних сантиментов припечатала я курьеру.

А он замер. Осунулся. Испуганно по сторонам заозирался и улыбаться перестал. А я уже было развернулась и дальше пошла, как парень меня тут же и тормознул.

— Пожалуйста, Анастасия, не отказывайтесь! Я вас, как человека прошу! Меня уволят, если я не вручу вам эти цветы. А у меня девушка беременная, ей рожать в следующем месяце. Мы детдомовские сами. Понимаете? Мне эта работа позарез нужна.

Да, блин!

А он еще и в огонь керосина подливал щедро.

— Я понимаю, что вам этот букет без надобности. Но, черт возьми, это же просто цветы. Тот, кто их дарит, все равно от своих планов не откажется. А так у вас в комнате хотя бы такая красота несколько дней постоит. С поганой овцы хоть шерсти клок, как говорится. Правильно же?

— Черт, — закатила я глаза.

— Ну или примите и тут же их в урну выбросьте. Только мне подпись в маршрутном листе подставьте, я вас умоляю!

Какой неутешительный итог?

В коробке оказался тончайший шелковый платок и записка:

«Чтобы скрыть от Максимки наш маленький секрет».

Гадости!

А к середе мою комнату украшали уже не только георгины, но еще и хризантемы, а еще ромашки и голландские гортензии. И приносил их снова и снова все тот же курьер, которому в следующем месяце нужно было кормить уже не только себя и подругу, но еще и новорожденного.

Нет, честно, что меня развели, как лохушку, я поняла уже на следующий день. Просто вышла на крыльцо вслед за сырым и убогим «сиротой» и услышала, как он бодро болтает с заказчиком по телефону, рапортую ему о том, что я снова съела его душеприказательную историю про скорое пополнение в семействе.

Поржал. Сел в красивый брендированный автомобиль и укатил. А я в очередной раз поразилась наглости своего чиканутого воздыхателя. Но толку от моего знания было мало. Сережа не переставал газовать, и букеты в моей комнате все равно появлялись, но уже благодаря подкулённой Дейенерис и восторженной Аряминой, которая требовала назвать имя того, кто так на меня раскошелился.

— Тась, алло! Ты вообще понимаешь, сколько эти букеты стоят?

— Наверное, много? — скривилась я.

— Овердохрена! Даже чертовые ромашки на полтос потянут. Я уже молчу про все остальное.

— Вау! Пойду трусы наглажу, чтобы отдаться за такие несметные богатства, — смеялась я, не в силах постичь того, в каком месте мне радоваться всему этому безразличию.

— Это он? — вдруг догадалась подруга. — Вот, почему ты такая злющая, как Баба-Яга. Это тот самый «папик» на Брагусе? Чуть промариновал тебя игнором и снова пошел в любовную, да? О боже, как это все романтично!

Я тут же на такую реакцию впечаталась со стоном лицом в раскрытую ладонь.

А уже в четверг весь этот гербарий из моей комнаты вышвырнул злой как черт Харитонов. Он орал на меня, что я не сделала это раньше и сама. И вообще, как я могла так низко пасть, чтобы принимать подачки от всяких там престарелых толстосумов.

А я впервые задумалась о том, сколько Сергею лет. На вид чуть больше тридцати, наверное. Жест! Да он же всего на несколько лет был помладше моей покойной матери, которая имела несчастье родить меня в жалкие восемнадцать лет!

Боже, на что он вообще рассчитывал?

Да уж...

Дальше — больше.

В пятницу ко мне приехали каллы с коробкой, в которой обнаружился неприлично дорогой рюкзак от «Hermès» из кожи крокодила. В субботу курьер уже приволок с пионами бутылочку селективного парфюма. В воскресенье с утра попробовал пробиться с орхидеями и кульком конфет ручной работы, а с вечера — розами и пакетом из премиального магазина нижнего белья.

Совсем там мозги растерял Сергей, что ли?

В понедельник курьер прямо на пары притащил мне огромного плюшевого медведя, которого я жестко отвергла, как и все остальные дары.

И где-то тут у меня началась паника.

Макс откровенно рычал, понимая, что противопоставить таким щедрым подкатам тупо ничего не мог. И не хотел слышать того, что мне от дарителя в этом смысле ничего и не надо. Он боялся! И я боялась тоже! Потому что с каждым днем Сергей только сильнее втапливал педаль газа в пол, а я не знала, каким образом могу все это остановить.

Узнала лишь во вторник, когда мне приволокли корзину лютиков и безлимитную карту в ЦУМ.

Именно тогда я, потеряв всякое терпение, все же запустила в букет руку и выудила оттуда карточку, в которой прочла конкретно следующее:

«Я не остановлюсь, пока ты не согласишься сходить со мной на свидание, Настя».

Вот же собака сутулая!

Гусь кологривский!!!

А уже этим же вечером я пожалела, что не прихватила эту записульку с собой и не предъявила ее Харитонову, который снова, поймав волну перекрывающей все и вся ревности, учинил мне допрос с пристрастием.

Он почему-то был свято уверен, что я уже сдала все свои бастоны и позволила разграбить свои территории.

— Просто так за абы что такие презенты не делают, Настенька! — раздухарился Макс, расхаживая по моей комнате и нервно размахивая руками.

Глаза красные. Губы дрожат. Дыхание на пределе — грудь ходуном ходит.

— Я ничего не принимаю, — упорно держала я оборону.

— Скажи мне честно, у вас было?

— Не было ничего, — прямо смотрела я в его глаза и стояла на своем, стараясь не думать о том насилии, что сотворил со мной в своей машине Сергей.

Я категорически отказывалась считать это чем-то большим, чем надругательством над моим ртом.

— Врешь! — голосил Харитонов.

— Максим, прекрати! Тебе не за чем меня ревновать! — устало потирала я виски, но парня уже перекрыло.

— Тогда сделай так, чтобы всего этого дерьма больше не было между нами, Настя!

— Как? Он меня не слышит!

— В точности, как и ты, когда я просил тебя уволиться из этого чертового ресторана!

Он ушел, громко хлопнув дверью. Но вернулся уже на следующий день и слезно просил прощения. А потом в дверь нашей комнаты постучали.

То был смутно знакомый парень с потока. И протянул он конверт почему-то не мне, а сразу Максиму. А тот, особо не церемонясь и ничего не спрашивая, его вскрыл.

Достал из его нутра письмо и бегло пробежался по строкам. А затем откинул голову и громко выматерился.

— Пиздец! Да как же он меня заебал, а!

— Макс? — осторожно спросила я, а в следующее мгновение Харитонов протянул мне лист бумаги, на котором было написано лишь несколько слов.

И припечатал меня жестким ультиматумом.

— Короче, Настя, прямо сейчас выбирай: я или твой ебучий ресторан. Или ты уходишь с работы и меняешь номер телефона или...

— Или что? — подняла я на него уставшие, воспаленные глаза. — Ну, давай же, Макс, продолжай!

Я рассмеялась горько, покачала сокрушенно головой, а затем снова принялась его мелко шинковать.

— Чего затих, а? Ты же только что был таким смелым, что собирался бросить свою типу как любимую девушку при первой же трудной ситуации. И это несмотря на то, что она клялась тебе и божилась, что, кроме тебя ей никто не нужен. Ну же, Макс, продолжай! Давай, шли меня на хер и разбежались!

— А что мне еще прикажешь делать, Настя? — закричал Харитонов.

— Поддержать меня! — взвизгнула я сердито. — У меня отец болен. У тебя мать со сломанной ногой, а ты мне предлагаешь просто взять и отказаться от стабильного дохода, всего лишь потому, что ты в себе охренеть, как неуверен?

— Настя...

— Ему сиделка нужна, Максим! Реабилитация! Ему требуется человек, который будет следить за хозяйством, чтобы в будущем мой отец не умер с голода. Прости, но мне придется поставить все эти, по твоему мнению, незначительные обстоятельства выше тебя. Так что вот она дверь, — и я кивнула на выход, — если тебя что-то не устраивает, то либо предложи мне любой другой рабочий вариант, либо давай до свидания. И точка!