Майлз сидит за рулем арендованной тачки, послушно следуя указаниям навигатора. Я могла бы и сама показать ему дорогу до нашего дома, но правда в том, что стоило нам проехать дорожный указатель «Халф-Мун-Бей», как мое желание разговаривать пробило отметку абсолютного нуля.

Мне жизненно необходимы эти минуты тишины — чтобы впитать знакомые до боли улицы, заново пережить осевшие здесь воспоминания и выжать из себя максимум светлых эмоций, заглушив тьму. Та девочка, которой я была в Халф-Мун-Бей, и та женщина, которой я стала в Нью-Йорке, — два абсолютно разных человека. И по первой из них я так и не нашла в себе сил отслужить панихиду.

Я позволяю себе мимолетный взгляд на водительское кресло. На Майлзе классические черные «рейбены», и судя по футболке с коротким рукавом и опущенному стеклу, калифорнийское пекло дается ему нелегко. Он рулит обеими руками, хотя предплечье лениво покоится на дверце. Время от времени шальной порыв ветра треплет его каштановые волосы, делая его до неприличия похожим на модель с обложки, а вовсе не на скромного преподавателя литературы, приехавшего сюда изображать моего хахаля.

Количество времени, которое мы провели бок о бок за последние семь дней, не укладывается в голове. Скажи кто об этом мне месяц назад — той, что яростно орала на него с террасы с бокалом вина наперевес, — я бы рассмеялась в лицо.

Нашим железным ритуалом стал ужин — строго между семью и восемью вечера. Майлз встречал меня на пороге своей квартиры в фартуке и с дымящимися сковородками, под дулом пистолета требуя приводить с собой Аристотеля. Я перепробовала все его коронные шедевры итальянской кухни, и должна признать: его лазанья — это чистый оргазм. У меня даже сейчас слюнки текут при одном воспоминании о ее вкусе.

Я в деталях расписала ему расклад по моей семье — насколько это вообще было возможно, старательно вычистив из рассказа криминал, кровь и смертоубийства. Судя по всему, Майлз завис где-то между диким шоком и искренним восторгом, заявив, что уже сгорает от нетерпения лично пожать руки Дионису, Гермесу и Аресу.

Вдобавок мне пришлось без конца выворачивать душу о себе — снова, снова и снова. Он буквально завалил меня вопросами всех калибров. Его интересовали те самые крошечные мелочи, которые так люблю подмечать я сама: мое любимое блюдо, фильм, над которым я неизменно реву, любимый музыкальный жанр и прочая ерунда. Но некоторые расспросы копали куда глубже, и чем отчаяннее я юлила, тем ярче разгорался охотничий блеск в его глазах.

Впрочем, допрос не был игрой в одни ворота. Я тоже узнала о нем чертовски много. Например, то, что если бы он не превращал мои первые три месяца по соседству в бессонный ад, мы вполне могли бы выстроить более чем сносные отношения. Может, даже стать друзьями. Хотя последнее предположение — чистой воды авантюра.

Майлз провел львиную долю жизни в Лондоне, но профессорская кафедра в NYU была слишком лакомым куском, чтобы от нее отказываться. Так три месяца назад он въехал в квартиру по соседству со мной и превратился в стопроцентного нью-йоркского профессора. Мать он боготворит превыше всего на свете, с отцом отношения куда более натянутые, но лишь потому, что тот болезненно переживает его переезд за океан.

Его любимый цвет — желтый, что стало для меня полнейшим сюрпризом: я ставила на черный или глухой коричневый. Будь у него шанс поужинать с кем угодно из мертвых, он выбрал бы леди Диану — над этим я долго ржала, будучи уверенной, что он назовет какого-нибудь нафталинового британского классика. Он уверяет, что у него феноменальная фотографическая память; терпеть не может спорт, но насильно загоняет себя в зал минимум трижды в неделю; и он пустил слезу, когда…

— Эй, помнишь, как ты ревел белугой, когда я рассказала тебе историю про песню Creep у Radiohead и про моих родителей? — прерываю я тишину.

Майлз протяжно стонет:

— Ответ на этот вопрос, который ты успела задать мне уже раз двадцать, неизменно положительный, Лайвли. Избавлю тебя от трудов на будущее: он не поменяется, усекла?

— Петросян во плоти.

— Чего о тебе уж точно не скажешь.

Неделя выдалась не из легких. Несмотря на тонны информации, которые мы друг о друге впитали, не проходило и дня без стычек и обмена ядовитыми подколками. Такое ощущение, что наши мозги физически не способны мирно сосуществовать дольше определенного лимита. У нашего перемирия каждый вечер истекал срок годности, и стоило стрелкам перешагнуть черту, как мы моментально превращались в прежних соседей, готовых перегрызть друг другу глотки.

Как бы там ни было, это дело десятое. Наша единственная задача — безупречно отыграть этот гребаный спектакль на выходных, и дело с концом. Родня впервые увидит меня в счастливых отношениях и решит, что чертово проклятие пало. К следующим семейным посиделкам я состряпаю дежурную отмазку: улетел к предкам в Лондон, свалился с гриппом, сломал лодыжку. А через пару месяцев я торжественно объявлю о нашем расставании. Проще простого.

Да, фактор Ниса я тоже учитываю. Скрыть от него правду я не смогла — за все годы нашего братства у меня это ни разу не вышло. Пришлось признаться, что всё это цирк, и хотя он свято уверен, что это перегиб, который выйдет мне боком, он позволил мне поступать так, как я считаю нужным. Я знаю: эта тайна останется строго между нами, и он унесет ее в могилу. Не только потому, что любит меня и я его любимица, но и потому, что через пару месяцев он просто-напросто выкинет это из головы.

Стоит мне переступить порог родного дома, пока плетущийся следом Майлз затаскивает наши чемоданы, как я буквально примерзаю к полу.

В гостиной собрался почти весь наш табор. И все пялятся на нас. Картина один в один как в кино: персонажи посреди оживленного базара резко затыкаются и уставляются на тебя с убийственно-драматичными минами, вгоняя в дикий ступор.

Мама застыла посреди комнаты с подносом домашнего печенья. У Аполлона вопросительно вздернуты брови, а Лав замерла с приоткрытым от шока ртом. Нис обреченно обхватил голову руками — видимо, уже предвкушая грядущий апокалипсис. Гермес даже не пытается фильтровать неприкрытое охуение на физиономии, и я мысленно возношу молитвы за то, что Лиама нет поблизости, иначе они с ходу выдали бы залп из самых похабных шуточек.

Арес — натура столь же театральная и показушная, как и Херм, — ощутимо пихает последнего локтем в бок:

— А ну врубай свой суперрадар и скажи, разит от них сексом или нет. Я в упор не врубаюсь: моя сестра реально подцепила мужика или это левый тип помогает ей дотащить баулы?

— Это Майлз Уитмор, — объявляю я, пропуская его высер мимо ушей. — И да, он мой парень.

— Наконец-то рад познакомиться лично. Лиззи все уши мне вами прожужжала.

Присутствующие молниеносно переглядываются между собой. Поэтому я торопливо вношу поправку:

— Разумеется, исключая криминал и смертельные игры.

По комнате прокатывается дружное многоголосое «а-а-а-а» и шумный выдох облегчения; все разом оживают, поднимаются с мест и стягиваются к нам знакомиться.

Майлз легонько толкает меня локтем в бок:

— «Криминал»? Какие еще «игры»?.. Прости, о каких таких играх речь?

Я натягиваю приторную улыбку:

— Расскажу в наш медовый месяц, любимый.

Мама, кажется, втрескалась в него с первого взгляда. Она коршуном налетает на него первой, наперебой причитая, как она счастлива, что рядом со мной наконец-то появился такой мужчина. Проблема возникает ровно тогда, когда я считаю нужным напомнить ей, что она видит его первую минуту, а мама без тени смущения выдает: «Или мне кажется, или внешне он чисто твой типаж?» Тот высокомерно-самодовольный оскал, которым Майлз мгновенно одаривает меня, будет сниться мне в кошмарах до конца моих дней.

Они по очереди подходят жать руки. Гермес нагло расталкивает всех локтями, чтобы пробиться первым. Он сгребает Майлза в объятия без малейших церемоний, но благодаря моим экспресс-курсам по выживанию в нашей семейке Майлз оказывается морально готов и даже глазом не моргает.