Майлз держится безупречно со всеми. Он помнит каждую сраную деталь, которую я ему скармливала, и непринужденно вворачивает их в разговор. Меня начинает откровенно бомбить, потому что этот засранец оказывается куда более одаренным актером, чем я, швыряющаяся кейсом от AirPods ради демонстрации священного гнева.

Он ведет себя настолько идеально, что на меня тяжелым саваном опускается глухая тоска, сковывая горло в удушающей хватке. Моя семья души в нем не чает, зная его без году неделю — точнее, считаные минуты, — и ни единая живая душа не догадывается, что всё это дешевая бутафория, и такого мужчины рядом со мной нет и в помине.

Это цирк, но вместе с тем — именно то, о чем я втайне грезила всю сознательную жизнь. То же самое чувство, которое захлестывает меня каждый раз, когда я вижу рядом Хелл, Локи, Хэрин, Рори и всех остальных половинок моих братьев и кузенов.

Мама тепло обнимает меня за талию и опускает голову мне на плечо:

— Он такой красивый, такой воспитанный, статный… Господи, да ты должна в пояс кланяться тому проклятию, что держало тебя в девках столько лет, раз в награду оно подогнало тебе ТАКОГО мужчину.

Так, ладно. Похоже, затея с этим спектаклем была грандиозной ошибкой. Слезы уже предательски жгут веки, норовя брызнуть наружу.

— Ну и какой у нас план на сегодня? — подает голос Майлз, закончив рукопожатие с Дионисом.

— Соберемся за большим семейным ужином, познакомишься с остальными, — посвящает его Тейя. — А после еды отдохнем за какими-нибудь играми. Завтра роспись ровно в одиннадцать утра, так что нужно хорошенько выспаться.

— А, точно. Лиззи говорила, что вы фанатеете от игр и дико азартные.

Арес тут же предостерегающе выставляет ладони:

— И про какие такие «игры» она тебе заливала? Надеюсь, не про Лабиринт Минотавра с мачете наперевес?

Аполлон отвешивает ему увесистый подзатыльник.

Майлз вежливо улыбается, но в ту же секунду наклоняется ко мне и цедит сквозь зубы:

— «Минотавр с… мачете»? Я не ослышался? «Мачете»? Он реально сказал «мачете»?

— Арес у нас шутник от бога, — торопливо отмахиваюсь я.

— Но перед ужином нам нужно сделать кое-что еще, — добавляет Поси.

Мы с ним, Зевс, Арес, Нис и мама обмениваемся быстрыми выразительными взглядами. Это дело касается исключительно нашей шестерки, остальная семья не участвует, хотя и знает, о чем речь. Точнее, в курсе абсолютно все, кроме, пожалуй, самого Майлза.

— Моего отца похоронили в Греции, куда гроб отправили после панихиды здесь, в Калифорнии, — объясняю я ему, пока остальные прощаются с нами и назначают встречу в ресторане через пару часов. — Но мы выкупили колумбарную нишу на местном кладбище, чтобы у нас было символическое место, куда можно прийти в любой момент, не летая через океан в Европу. Мы навещаем его как минимум раз в год, но куда чаще просто приезжаем в Халф-Мун-Бей, садимся перед его второй могилой и говорим с ним. И нам очень хотелось прийти сюда перед свадьбой Поси, вот.

Майлз слушает затаив дыхание, и с каждым моим словом его взгляд становится всё мягче и глубже. Он убирает с моего лица прядь волос и бережно заправляет ее за ухо — один из тех тактильных жестов из нашего утвержденного списка. На долю секунды мне кажется, что всё происходит на самом деле, а не ради спектакля перед братьями, которые исподтишка пялятся на нас, свято веря, что выглядят эталоном тактичности.

— Тогда я… останусь здесь, ладно? А вы просто скиньте мне адрес ресторана.

— Или мы можем составить ему компанию! — вопит Гермес, выныривая из приоткрытой входной двери.

Готова поспорить на что угодно: он караулил в засаде, выжидая удобного момента, чтобы остаться с Майлзом один на один и вытрясти ответы на те миллиарды вопросов, что прямо сейчас роятся в его дурной любопытной башке.

Мама, похоже, придерживается схожего мнения, потому что тут же вмешивается:

— А почему бы тебе не поехать с нами?

— Нет! — выпаливаю я слишком резко, спровоцировав волну недоуменных взглядов. — В смысле… это сугубо семейное дело. Личное. Да и мы вместе не настолько долго. Я бы поняла, будь это Хелл, или Хэрин, или…

Они продолжают буравить меня взглядами.

— Ну то есть… а вдруг он бросит меня на следующей неделе? — Я перевожу всё в шутку, но даже моим собственным ушам смешок кажется насквозь фальшивым. — И у Поси на всю жизнь останется осадочек, что бывший его сестры торчал с нами на могиле нашего отца.

— Гера, ты вечно всё катастрофизируешь, — укоряет меня мама.

— Я не собираюсь бросать тебя на следующей неделе, — негромко роняет Майлз.

Я физически не могу поднять глаза на него, хотя кожей чувствую его тяжелый взгляд:

— Через месяц. Через год. Суть не в сроках, а в том, что всё может пойти прахом, и воспоминание…

Вот теперь я окончательно убеждаюсь: притащить его сюда было худшей ошибкой в моей жизни. Чистым безумием. Потому что Майлз — фальшивый бойфренд, с которым мы в лучшем случае сухо поздороваемся при случайной встрече на лестничной площадке. В понедельник цирк свернет шатры, и никто из моих родных больше никогда его не увидит.

— Лиззи, я вообще не против. Пусть едет с нами, — тепло поддерживает Пос.

Я мотаю головой с такой бешеной силой, что мозг едва не бьется о черепную коробку.

— А что, если я поеду с вами, но просто подожду в машине? — предлагает Майлз. — Чтобы не нарушать ваш сокровенный момент.

Кажется, никогда в жизни этот человек не вызывал во мне столько острой симпатии, сколько в эту самую секунду.

Теплые пальцы осторожно касаются моей руки, безвольно опущенной вдоль бедра. Майлз едва ощутимо сжимает мою ладонь, привлекая внимание. Я наконец поднимаю глаза и натыкаюсь на его взгляд — в нем светится самая искренняя, непритворная тревога.

— Ты как? Всё хорошо?

Я сглатываю ком в горле и киваю:

— Спасибо.

— Пустяки, брось.

Мы отправляемся на прокатной машине, прихватив с собой Поси и Ареса. Тейя, Нис и Зевс едут следом на маминой. Мы паркуемся у въезда в «Скайлон Мемориал Парк», а Майлз остается сидеть за рулем. Посейдон делает последнюю попытку позвать его с нами, но Майлз смотрит только на меня и спокойно отвечает:

— Лиззи так будет спокойнее. Я сделаю так, как хочет она.

Это, впрочем, не мешает маме тут же подхватить меня под локоть и заговорщически прошептать на ухо, какой он внимательный, чуткий и просто идеальный. Зная ее, признайся я сейчас, что всё это спектакль, она бы на полном серьезе предложила скидываться ему на ежемесячную зарплату, лишь бы он продолжал изображать моего жениха.

Стоит нам миновать ворота мемориального парка, как перешептывания затихают сами собой. Единственные звуки в этой тишине — шорох подошв по густой траве и мягкое шуршание колес инвалидной коляски Зевса, которую он попросил толкать именно меня. Когда он выматывается и нуждается в помощи, он всегда доверяет это либо мне, либо Лиаму.

По мере приближения к отцовской плите воздух словно густеет от тихой грусти. Но это не та рвущая жилы боль, от которой не продохнуть; это совсем не похоже на тот кошмар, что творился в первые месяцы после трагедии. С годами мы научились ценить ту самую тишину, о которой нам без конца говорила мама. Тейя стала нашим спасительным якорем посреди бури горя — стойкость, перед которой мы преклоняемся каждый божий день. Потеряв мужа, самую большую любовь всей своей жизни, она поставила нашу боль выше собственной. Она до последнего спасала нас, а не себя — пока мы с ужасом не заметили, как она медленно угасает на глазах. Тогда мы установили железное правило: право страдать есть у каждого из нас; мы можем плакать когда угодно, не пытаясь строить из себя несокрушимых ради других.

Только так, рука об руку с терапией, мы приняли и прочувствовали мантру, которой папа когда-то научил маму, а она передала ее нам.

Тишина — это тоже часть песни.

Папа был самой прекрасной мелодией, которую нам только доводилось слышать. Но то, что теперь вместо нее звучит тишина, вовсе не мешает нам любить эту песню и вспоминать о ней со светлой улыбкой.