Наш ритуал отточен до мелочей и никогда не меняется. Мы опускаемся прямо на траву, выстраиваясь полукругом перед надгробным камнем.

Гиперион Гэвин Лайвли

Порой мне до сих пор кажется дикостью видеть его имя, высеченное на холодном граните. Несмотря на прошедшие годы, в голове не укладывается, что человека, которого я любила так сильно, больше нет на этой земле.

— Странное чувство — продолжать любить того, кто уже не может принять твою любовь, — шепчу я в пустоту.

Арес задумчиво кивает:

— Я тут на днях залип на одно видео в тиктоке, там говорилось…

— Я очень надеюсь ради твоего же блага, что ты не собираешься нести свою фирменную хуйню на могиле нашего отца, — сквозь зубы обрывает его Зевс.

— Да папа бы поржал, он меня отлично знал! И вообще-то нет, там была серьезная мысль, но у вас же вечно ко мне предвзятое отношение!

— Хочу напомнить, что на свадьбе Хайдеса и Хейвен ты сунул священнику иконку с Бритни Спирс.

— И че такого?

Посейдон безбожно прыскает со смеху. Мама изо всех сил держит лицо, хотя уголки ее губ предательски дрожат. Она отродясь не умела изображать строгую чопорную родительницу.

Я тоже отлично помню эту карточку. Лицо Бритни было криво прифотошоплено поверх лика падре Пио. Мы тогда всем табором ломали голову, почему он хотя бы святую женщину не выбрал, раз на то пошло. Но в этом весь Арес.

— Ну и чего там было в твоем тиктоке? — подталкиваю я его.

Он открывает рот, но тут же захлопывает:

— Всё, забыл. Это вы виноваты — вечно обламываете мои духовные порывы.

— Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас с нами, — тихо роняет Поси. — Чтобы мы ехали на роспись вместе в машине, врубив на полную Hey Jude, и папа орал вместо «Джуд» «Поси», как в моем детстве. Чтобы я стоял у алтаря, поднял глаза — а он сидит там, в первом ряду, и ревет в три ручья, как последний плакса.

Мама улыбается сквозь блеснувшие слезы:

— О да, он бы рыдал навзрыд без остановки, а мне пришлось бы отпаивать его валерьянкой.

— А на банкете задвинул бы самый душераздирающий тост на свете, — подхватываю я.

Поси улыбается, но одинокая слеза скатывается по его щеке и теряется в уголках губ.

Арес сидит рядом, задумчиво выдергивая травинку и накручивая ее на палец:

— Пос, клянусь всеми богами: если на банкете заиграет Creep у Radiohead, я лично начищу тебе табло.

— Ты? Начистишь? — с язвительной усмешкой переспрашивает Зевс.

— Ну, подпрягу Джареда или Хайдеса. Или Гадюку. Смотря кто окажется ближе и будет больше настроен переломать жениху кости.

Мама хлопает в ладоши, торопливо смахивает слезинки со щек и расплывается в ослепительной улыбке:

— Так, хорош разводить сырость и раскидываться угрозами, мы вообще-то семья, зарубите себе на носу. Мы пришли сюда почтить его память, а не тонуть в соплях. Завтра у Поси свадьба, так что выше нос.

— Полностью согласен, — отзывается Зевс.

— Ну еще бы, маменькин сынок подал голос, — глумится Арес.

— Ты прекрасно знаешь, что я заставлю тебя визжать от боли, просто прихватив твое ухо двумя пальцами.

— Знаю, блять. — Арес испуганно зажимает уши ладонями и отползает назад по траве. — Не надо, пожалуйста.

Эта сцена вызывает дружный хохот, и воздух вокруг нас мгновенно теплеет. Первоначальная щемящая тоска начинает податливо размягчаться, словно кусок глины в руках скульптора. Перетекая из одной колкой семейной шутки в другую, она превращается в светлую ностальгию, согретую чистой любовью.

— Я вспомнил цитату из тиктока! — вопит Арес, перебивая всеобщий треп.

— Ну давай, выкладывай, — подталкиваю я его.

— Короче, там объясняли, что горе со временем не становится меньше. Оно не рассасывается и не слабеет. Горе остается в тех же масштабах, в каких обрушилось на нас в самую первую секунду. Меняемся только мы сами. Живя дальше, двигаясь вперед и сохраняя память, мы растем вокруг этой боли и в итоге становимся больше нее.

Мы все на мгновение затихаем; думаю, каждый из нас прокручивает его слова в голове и приходит к выводу, что это именно то, что нам сейчас было жизненно необходимо услышать.

— И разве вы не делаете прямо сейчас именно это? — тихо произносит мама. — Ну вот серьезно: когда несколько лет назад мы все оказались на Олимпе, потому что Кронос захотел швырнуть Хейвен в лабиринт, я, честно признаюсь, вообще не видела просвета впереди. Скажу положа руку на сердце: я была в первобытном ужасе, потому что дурное предчувствие твердило мне, что для многих из нас всё закончится гробом.

Арес строит кислую мину:

— Оу, ну спасибо за доверие, мамуля.

Она пропускает его шпильку мимо ушей:

— И всё же вы стоите передо мной, мы все стоим здесь. Вы не сломались, вы продолжили жить, вы строите невероятные, прекрасные жизни — вопреки всей грязи, потерям и боли. Вы растете вокруг этой раны и становитесь сильнее нее. Я горжусь каждым из вас. Горжусь быть вашей матерью. Никогда об этом не забывайте.

Арес тут же сгребает ее в охапку. Они с Зевсом могут до хрипоты обзывать друг друга маменькиными сынками, но по факту оба привязаны к ней одинаково крепко.

Я выдавливаю улыбку, делая вид, будто ее слова тронули меня до глубины души, и старательно отвожу взгляд от остальных. К счастью, все слишком заняты мамой, чтобы заметить мощеную стену стыда и неловкости, которая прямо сейчас вырастает вокруг меня. Тело намертво сковано судорогой, и меня сжирает отчаянное желание вскочить на ноги и бежать отсюда без оглядки.

Гордилась бы она мной, узнай, что Майлз — никакой мне не парень? Гордилась бы, если бы я призналась, сколько бокалов вина высаживаю в одиночку на террасе за неделю? Гордилась бы, скажи я ей, что давно поставила крест на любых попытках знакомиться с людьми? Что я сдалась и похоронила веру в любовь? Что я порой неделями не звоню братьям, даже когда выть хочется от тоски, просто потому, что чувствую себя ущербной неудачницей, портящей чужое безоблачное счастье?

Считала ли бы она до сих пор, что я «расту вокруг горя»? Что я делаю со своей жизнью что-то невероятное — прямо как остальные?

Я даже не замечаю, в какой момент они дружно поднимаются на ноги. Прямо перед моим носом появляется раскрытая ладонь. Нис.

— Ты в порядке? — вглядывается он в меня.

— Да.

— Ну погнали тогда.

— Сколько у нас еще времени до ресторана?

— Минут сорок пять, наверное, милая. А что? — Мама подходит ближе и бережно обнимает меня за плечи сверху. — Всё точно хорошо?

Я насильно натягиваю улыбку:

— Конечно, просто… мне нужно побыть здесь еще немного, с папой. Вы же все влезете в кроссовер, да? Майлзу незачем срываться и кого-то подвозить.

— А… Ну да, мы все поместимся. Но ты уверена, что не хочешь, чтобы кто-то остался с тобой?

— Уверена, мам, не переживай.

Братья по очереди чмокают меня в щеку. Единственный, кто мнется на месте и задерживается на пару секунд дольше остальных, разглядывая меня сверху вниз с руками, глубоко засунутыми в карманы брюк, — это Нис.

— Ты ведь в курсе, что проклятие, над которым ты ржешь столько лет, не существует на самом деле?

У меня перехватывает дыхание:

— Ты к чему это вообще…

— Ты ведь понимаешь, что на тебе нет никакого ебучего рока, запрещающего тебе встретить любовь, Лиззи?

Я с трудом проталкиваю застрявший в горле ком:

— Понимаю.

— Вот и славно. Но на всякий случай я продолжу долбить тебе это в мозг. Если что-то понадобится — набирай. Хотя сдается мне, ты в надежных руках: вон тот Майлз сидит и послушно ждет тебя в тачке.

Он разворачивается ко мне спиной и неспешно шагает по дорожке. Я очухиваюсь слишком поздно и кричу ему вслед:

— Что это значит?!

Он не оборачивается.

— Дори! Что это значит?!

Он лишь лениво машет ладонью в воздухе, даже не сбавляя шага:

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. А если не понимаешь — напряги хоть немного свои мозги, сама допрешь.