Хейзел Райли

Игра Олимпа: Освобождение

Название: Game of Olympus. Catarsi / Игра Олимпа: Освобождение

Автор: Хейзел Райли / Hazel Riley

Серии: Game of Gods #6 / Игра Богов #6

Перевод: nasya29

Редактор: nasya29

ИГРА НАСИЛИЯ. Аполлон

Глава 1. КРАСНЫЙ БАРХАТ

В греческой мифологии Аполлон, сын Зевса и Латоны, родился на острове Делос, входящем в архипелаг Киклады. Как бог искусств, Аполлон часто связан с Музами и изображается с кифарой в руках. В других случаях он держит лук — двойственный символ его грозной силы: он мог защищать смертных и отводить от них беды, но при необходимости также насылать мор и внезапную смерть.

Лав

Сегодня один из тех дней. Один из тех дней, которые я ненавижу всей душой и в которые мне хочется поехать в тир и стрелять, пока не закончатся все доступные патроны.

Это те дни, когда Аполлон замыкается в себе, отгораживается от мира и не даёт мне ни единого шанса ему помочь.

Прошло уже семь месяцев с тех пор, как мы открыли Пандору. Семь месяцев с тех пор, как умер Уран, Рея оказалась под следствием, а ребята наконец освободились от ужасов, на которые их обрекли патриархи семьи Лайвли.

Как бы ни сложился для них счастливый конец после стольких страданий, горькое послевкусие всё равно осталось. Никто почти не говорит о том, что на самом деле значит счастливый конец после настолько трагичной истории. Многие истории заканчиваются тогда, когда проблемы решены, чтобы читатель или слушатель мог попрощаться с героями на светлой ноте. В реальности всё иначе, потому что после счастливого конца остаётся посттравматический стресс. Счастливая жизнь не начинается мгновенно. Сначала приходится разбираться с тем, что оставили в тебе пережитые события.

И пока такие люди, как Гермес, Хайдес и Афина, ходят на терапию и находятся под наблюдением в том числе специалистов ЦРУ, такие, как Аполлон, не хотят говорить о своих чувствах даже с братьями.

Сценарий всегда один и тот же. Я понимаю, что сегодня один из таких дней, в ту секунду, когда Аполлон переступает порог квартиры, которую я сняла неподалёку от кампуса Йеля. Его плечи опущены сильнее обычного, его «привет» едва слышно, а прекрасные зелёные глаза не ищут моих. Он отводит взгляд в надежде, что я не пойму, как ему плохо.

Это первый признак. Потом появляется второй. Аполлон целует меня в висок и, ничего не спрашивая, садится за кухонный стол с учебниками по медицине и принимается заниматься. Я спрашиваю, как он, а он уходит от ответа настолько искусно, насколько это вообще возможно. Поначалу я даже не понимала, что он избегает вопроса, потому что его тактика продумана до мелочей. Он отвлекает меня, роняя книгу, которую я поднимаю раньше него. Или делает вид, будто получил невероятно важное сообщение от Хайдеса, Хейвен или кого-нибудь ещё из семьи.

Каждое моё оставшееся без ответа «как ты?» — словно удар ножом, от которого перехватывает дыхание.

В такие дни мне едва удаётся заставить его посмотреть мне в лицо. А когда это всё-таки происходит — от безысходности и потому, что он понимает: вечно избегать меня не получится, — у меня сердце проваливается куда-то в грудь. Я никогда не видела настолько печальных глаз, как у Аполлона в его плохие дни.

Я прекрасно знаю, через что он прошёл в детстве, когда его биологическая мать страдала от депрессии. Я знаю, понимаю, и после всего, что случилось с ним за последние годы… мне самой приходится ходить на терапию, чтобы всё это переварить.

Такие дни меня уничтожают. И физически, и эмоционально. Настолько, что в редчайших случаях я решаю припереть его к стенке и прямо сказать, что вижу: ему плохо. Я прошу рассказать мне. Прошу выплеснуть всё наружу. Прошу хотя бы подумать о терапии. Он слушает меня, но ничего в его поведении не меняется.

Но Аполлон в такие печальные дни никогда не относится ко мне неуважительно. Никогда не отказывает в помощи, если она мне нужна. Даже если внутри него самого идёт самая тяжёлая битва, стоит мне сказать, что плохо мне, — он бросает всё. Полностью забывает о себе, отодвигает собственную боль и поддерживает меня.

Хуже всего те дни, когда мы вообще не видимся. В дни, когда мне нужно работать или у него дела в кампусе, он исчезает полностью. Я не получаю от него ни сообщений, ни звонков, сколько бы ни пыталась сама выйти на связь. И тишина телефона без единого уведомления разъедает меня изнутри, мешает сосредоточиться, заставляет гадать, где он, всё ли с ним в порядке, помнит ли он обо мне, представляет ли хотя бы немного, как сильно я волнуюсь.

А потом он возвращается. Физическое расстояние исчезает, но эмоциональное остаётся прежним.

Мне хотелось бы, чтобы этого было достаточно, но это не так. Потому что в любви важно не только то, что человек рядом с тобой поддерживает тебя, — важно, и даже важнее всего, чтобы это было взаимно. Если ты не позволяешь мне помогать тебе и вообще никому не позволяешь, далеко ли мы сможем зайти? Мы так и останемся стоять на одном месте.

Аполлон Лайвли даёт мне всё, но не позволяет мне дать ему всё в ответ. Он помогает мне, но не даёт мне помочь ему.

И я чувствую себя бессильной, чувствую себя бесполезной, чувствую себя так, словно пытаешься убежать от кошмара, но ноги тяжёлые и неповоротливые, они не способны бежать, и каждое движение будто высасывает из тебя всю оставшуюся энергию.

Но больше всего меня тревожит другое: когда Аполлон становится слишком молчаливым, обычно это значит, что он что-то скрывает. А от того, что у него есть секреты и он не доверяет их мне, больно вдвойне.

Вот и сегодня вечером он сидит за моим столом, перед ним раскрыта книга, рядом лежит тетрадь, куда он время от времени что-то записывает своим изящным почерком.

— День хорошо прошёл? — осторожно пробую я, устроившись на двухместном диване.

Он что-то невнятно мычит.

— Это не ответ.

Раздражение в моём голосе заставляет его поднять голову. Он смотрит на меня какую-то долю секунды, а потом снова отводит взгляд.

— В столовой сегодня были фаршированные кабачки. Лиам купил двадцать штук, и некоторые студенты начали возмущаться. Гермес вмешался, чтобы его защитить. Это было уморительно.

У меня дрожит рука. Так сильно, что приходится схватить её второй и удерживать на месте.

— Это не ответ на вопрос, который я тебе задала.

— Ты спросила…

— Я спросила, хорошо ли прошёл твой день. Я спрашиваю, всё ли с тобой в порядке, Аполлон. Какого чёрта тут вообще делают фаршированные кабачки Лиама?

Он продолжает подчёркивать что-то карандашом в книге.

— Всё как обычно.

Не знаю, что именно сегодня во мне срабатывает. Не знаю даже, почему именно сейчас, после всех тех дней, когда Аполлон вёл себя точно так же. Я знаю только одно: накопившееся во мне раздражение взрывается, вспыхивает пожаром и напрочь отключает мне мозги.

Я вскакиваю и подхожу к столу. Одним быстрым движением сдвигаю книгу и тетрадь в сторону, буквально вытаскивая их у него из-под носа.

Он даже глазом не моргает.

— Лав? Что ты делаешь?

Спокойствие и невозмутимость, с которыми он задаёт этот вопрос, словно вообще ничего не происходит, бесят меня ещё сильнее. Он что, специально?

— Я устала, Аполлон. Устала от того, как ты себя ведёшь.

Он хмурится.

— Прости?

Я начинаю заикаться, издавая обрывки звуков — начала разных, никак не связанных между собой фраз, которые так и не находят правильного продолжения. Теперь дрожат обе руки, пока я стою перед ним, не в силах выплеснуть всё, что чувствую.

Но Аполлон Лайвли всё-таки остаётся Аполлоном Лайвли. В этом он никогда не изменится, и именно за это я в него и влюбилась. Он наклоняется вперёд, берёт меня за руки и мягко сжимает их, заставляя перестать дрожать.