— Оставь её, — мягко вмешивается Хейвен. — Ей нужно делать то, что она чувствует. Если мы понадобимся, она знает, где нас найти.

Хайдес сжимает челюсть и нехотя кивает. По его лицу видно: последнее, чего он хочет, — оставить меня здесь одну.

— Ладно, но пообещай: если тебе станет плохо, ты придёшь к кому-нибудь из нас. К кому угодно.

Я киваю и снова смотрю на море. Их шаги по песку почти бесшумны, и я даже не замечаю момента, когда они оказываются уже далеко, вне моей досягаемости.

Я хочу остаться здесь не только потому, что тело отказывается двигаться, но и потому, что здесь находится моя сестра. Уйти отсюда — значит больше не быть рядом с ней, принять, что мы никогда больше не будем вместе.

Как мне вообще с этим справиться?

Как продолжать жить с тяжестью того, что произошло?

Я была так уверена, что всё закончится хорошо; сейчас мне хочется рассмеяться в лицо себе прошлой — такой глупой и наивной. Я правда думала, что смогу выстрелить в отца и никаких последствий не будет? Правда думала, что всё обойдётся? Что ничего не пойдёт не так?

Как я могла нажать на спуск, не подумав о братьях и сестре рядом? Не подумав, что пуля может уйти в другую сторону?

Хватило одного движения отца. Его рука толкает мою. Пистолет разворачивается в сторону моих братьев. В тот же миг я нажимаю на спуск. Пуля летит прямо в грудь Афродиты.

Я убила сестру.

Я убила сестру.

Это из-за меня она умерла.

К горлу подступает рвота, но в желудке ничего нет, и на песок выходит только желудочный сок.

Когда я закрываю глаза, вижу только её лицо, искажённое болью, и слышу, как она шепчет мне не винить себя, простить себя. Когда открываю — вижу пустоту её отсутствия, за которое отвечаю только я. В тишине её голос продолжает повторять, чтобы я не брала вину на себя. А среди шума мира, который всё равно движется дальше, выстрел остаётся громче всего и перекрывает каждый звук.

Я подползаю ближе к морю, протягиваю руку и позволяю прохладной воде коснуться кончиков пальцев. Словно на самом деле глажу волосы сестры или её прекрасное лицо.

С трудом поднимаюсь на ноги и иду вперёд, пока вода не доходит до икр. Потом наклоняюсь и двигаю руками среди маленьких волн, будто обнимаю её.

И вдруг меня ударяет осознание: её прах наверняка уже унесло. Мы развеяли его здесь несколько часов назад, течение должно было отнести его дальше.

Мозг отключается. Короткое замыкание.

Я больше не думаю — меня ведёт сердце. Начинаю быстро идти. Бежать так, как хочется, не получается, но я пытаюсь. Ухожу от того места, где мы её оставили, и гонюсь за ней — куда бы море ни решило её унести.

Сопротивление воды тяжёлое, а голод даёт о себе знать уже через несколько минут. Я прошла значительную часть пляжа и больше не могу. Выбираюсь из моря и падаю у самой кромки воды.

Полностью обмякаю на мокром песке, ложась лицом к небу.

Иногда вода накрывает меня и разбрызгивается по телу. Порой попадает в рот, и я кашляю, но не могу отодвинуться, отползти к сухому песку.

Беспомощная, лежу на спине в точно такой же позе, в какой умерла она.

Разница лишь в том, что я жива. Что я, к сожалению, продолжу жить, а её больше нет.

На её месте должна была умереть я.

Если бы я могла заключить сделку с дьяволом, попросила бы забрать мою душу и вернуть Афродиту сюда.

Не знаю, как это возможно, но я снова начинаю плакать. Думала, слёз уже не осталось, однако они всё ещё есть. Скатываются к вискам, падают на песок и смешиваются с солёной водой, которая размеренно касается меня.

Чем больше проходит минут, тем сильнее и яростнее становится плач. Рыдания сотрясают грудь, мешают нормально дышать, и я кашляю, когда из-за них поперхиваюсь слюной.

Все постоянно говорят, что время лечит раны, но я почти уверена: мою оно будет только делать хуже. Я не могу представить будущее, в котором когда-нибудь прощу себя за то, что сделала, в котором потеря сестры станет болеть меньше.

Как это вообще возможно?

Время лечит не все раны. Время убьёт меня так же, как я убила её.

Я вытираю слёзы слабыми, усталыми движениями и поворачиваю голову, чтобы брызги моря попадали не прямо в лицо, а на затылок. Медленно открываю глаза и смотрю на огромную золотую полосу песка впереди. От одной мысли, что нужно подняться, пройти по ней и оставить Афродиту здесь, меня мутит.

Я не могу уйти.

Я должна остаться с ней.

Нет. Я должна сделать больше: исправить свою ошибку.

Я щурюсь, пытаясь понять, действительно ли предмет в нескольких сантиметрах от меня — то, что я думаю. Ракушка. Со стоном тянусь к ней и подцепляю кончиками пальцев. Насыпаю внутрь немного песка и подношу к губам.

— Я хочу, чтобы она вернулась к жизни, — шепчу я.

Я завершаю ритуал так, как когда-то научила Афродита: кладу веерообразную ракушку у самой воды. Волна проходит по ней, но не уносит. Не хочет исполнить моё желание, не хочет забрать его с собой и найти кого-нибудь, кто сможет сделать его реальностью.

Я жду второй волны, но и она оставляет маленький оранжевый кусочек на месте.

Приходит третья. Я задерживаю дыхание, когда ракушка чуть сдвигается, но волна отступает, так и не забрав её.

От ярости меня пробирает дрожь.

— Почему? — кричу я. — Почему?

Четвёртая волна издевается ещё сильнее. Может, я сошла с ума, но мне кажется, будто кто-то смеётся над моей надеждой, над моим желанием.

— Да пошло оно нахрен, нет, — шиплю я.

Я сажусь, потом встаю на колени и ползу по мягкому песку в поисках других ракушек. Если это желание не услышали, я загадаю ещё одно. Ещё сотню, если понадобится. Останусь здесь на несколько дней, пока море наконец не унесёт мою ракушку. Пока не закончатся все грёбаные ракушки, которые я найду на этом дурацком пляже.

Нахожу ещё одну.

Наполняю её.

— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — бормочу я.

Не жду. Замечаю третью. Повторяю всё то же самое дрожащими руками, песчинки высыпаются между пальцами, и я хватаю новую горсть. Движения становятся всё более беспорядочными, лихорадочными, полностью во власти тревоги, которую я не умею рационализировать, как обычно.

— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — повторяю я.

Это превращается в заклинание.

Я раскладываю у моря восемь ракушек с одним и тем же желанием, и ни одну течение не уносит. Некоторые сдвигаются, проползают на несколько сантиметров вперёд, но всё равно остаются на месте.

Я прижимаю руки ко рту, пальцы перепачканы песком, и пытаюсь приглушить отчаянные рыдания, которые перехватывают дыхание.

И тут на меня падает чья-то тень.

— Афина.

Я поднимаю голову, и надо мной возвышается Психея. На ней парик, один из самых неброских, которые она изредка надевала по вечерам в игровом зале.

У меня ёкает сердце.

Я начинаю заикаться, выговаривая какие-то бессвязные слова, не в силах собрать буквы во что-то осмысленное.

Психея ничего не спрашивает, просто стоит неподвижно и переводит большие глаза куда-то за меня. Я знаю, что она смотрит на ракушки, и что-то подсказывает: она помнит игру Афродиты, ту самую, в которую прошлым летом играла и со мной. В ту самую ночь, когда мне пришлось с ней попрощаться.

С тех пор мы больше ни разу не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Я больше не приходила на её выступления у пилона, ни разу не произнесла её имя и не позволяла другим произносить его при мне.

— Что ты здесь делаешь? — наконец нахожу в себе силы спросить я.

— Мне нравилась Афродита, ты же знаешь, — тихо говорит она. — Мы с остальными сотрудниками Сада наслаждений попрощались с ней по-своему.

Я с трудом сглатываю.

— Вы знаете, как это случилось?

— Несчастный случай с Кроносом.

Похоже, она не знает, что я тоже была там. Что именно я выстрелила.

Я опускаю голову.

— Да.

— Что ты делаешь, Афина?

— Загадываю желания.

Она опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.