— Я заметила…

— Прошу, чтобы она вернулась к жизни. — Я говорю это, не отводя от неё глаз.

Психея смотрит в ответ, на лбу появляются складки. На секунду мне кажется, что это неодобрение, но оно тут же исчезает.

— Понимаю.

— Только не говори, что это глупо. Я знаю. Но я больше ничего не могу сделать. У меня нет других решений. Есть только эти тупые грёбаные желания, которые море не хочет забирать. У меня нет…

Она встаёт, и движение обрывает меня, заставляя потерять нить. Потом начинает уходить. Когда я уже думаю, что ей надоело слушать мою бессвязную болтовню, она останавливается и наклоняется к песку. Один раз. Второй. Третий. Каждый раз всё дальше от того места, где я сижу брошенная на земле.

Она возвращается с непроницаемым лицом и протягивает руку ладонью вверх. В ней ещё несколько ракушек. Для меня.

— Теперь у тебя есть ещё три желания.

Я медлю. Слёзы снова текут по щекам, пока я беру их дрожащими пальцами. Руки трясутся так сильно, что ракушки выпадают. Психея подбирает их и сама наполняет песком вместо меня.

Подносит к губам, повторяя всё так, как я учила её прошлым августом.

— Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, — трижды шепчет она.

И кладёт ракушки рядом с теми, которые наполнила я.

Я смотрю на них с тяжестью в груди и комом в горле, который не исчезает, сколько бы я ни сглатывала.

— Можно я посижу здесь с тобой?

— Да, — шепчу я.

Психея устраивается рядом и больше ничего не говорит. И я больше не плачу.

Она остаётся со мной и ждёт, пока хотя бы одна волна не проглотит хоть одну ракушку и не даст мне глупую надежду, за которую можно ухватиться и идти дальше. Остаётся со мной, чтобы надеяться на нечто нелепое и невозможное.

Несмотря на ту записку, которую получила несколько месяцев назад, где я ударила её в самое больное место. Несмотря на то, что я больше ни разу её не искала, хотя она наверняка должна понимать: я отказывалась даже произносить её имя у себя в голове, потому что это причиняло слишком сильную боль. Я сосредоточилась на Блю и вычеркнула Психею. Она должна быть в ярости. Должна ненавидеть меня. А вместо этого сидит здесь и помогает.

После нескольких минут молчания Психея поднимается и отходит. Я смотрю, как она идёт вдоль воды, оглядываясь по сторонам, а потом подбирает ещё одну ракушку. Но мне её не отдаёт.

Подносит к губам и загадывает своё желание так тихо, что я ничего не слышу.

Мне бы не лезть не в своё дело — вообще-то я всегда такой и была. Никогда не испытывала потребности расспрашивать людей, узнавать секреты и совать нос в чужие дела. Но сейчас любопытство пожирает меня заживо.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до привкуса крови, прежде чем всё-таки решаюсь спросить.

— Что ты загадала?

Психея поворачивает голову, но не смотрит мне в глаза.

— Чтобы ты перестала так сильно страдать.

Я пропускаю удар сердца.

И когда слышу шум приближающейся волны, оборачиваюсь. Вода уносит ракушку, которую только что положила она, с желанием для меня, а вместе с ней — и одну из моих. Наконец освобождает меня от этой тяжести.

Я знаю, что Афродита никогда не вернётся, но мне нужно было это увидеть. Иногда, чтобы идти дальше, нужна иллюзия, бесполезная надежда, которая хоть немного облегчает сердце. Какой бы нелепой она ни была.

— Я готова идти, — объявляю я, шмыгнув носом.

Психея выглядит разочарованной.

На самом деле мне самой не хочется уходить. Уйти — значит попрощаться и с ней, а сейчас она для меня источник покоя и облегчения. Не думаю, что заслуживаю этого. Моя сестра умерла по моей вине, и я не заслуживаю таких спокойных мгновений. Я должна себя наказать, потому что никто из семьи этого не делает. Никто не осмелился сказать ни слова, и дело не в деликатности; я вижу по их лицам, что они на меня не злятся, что не считают виноватой. И я не понимаю, как, чёрт возьми, такое возможно. Мне хочется, чтобы кто-нибудь на меня накричал, оскорбил, сказал, что я ужасный человек и не должна была поступать так импульсивно.

Но никто этого не делает. Возможно, потому что все понимают: слова, которые я сама повторяю себе последние несколько дней, гораздо жестче.

— Я тебя провожу.

— В этом нет необхо…

— Я уволилась, — перебивает она. — Для меня нет смысла работать здесь без неё. Я всё равно отложила достаточно денег. Смогу начать заново в Америке и без родителей.

*Значит, мы больше никогда не увидимся, а дорога до дома станет последним временем, которое я проведу с тобой.* Вот чего она не договаривает.

Я больше ничего не добавляю, лишь киваю и жестом предлагаю идти за мной. По песку мы идём медленнее обычного, и я понимаю, что темп задаю именно я. Это я оттягиваю момент нашего прощания.

Мы доходим до ступенек, ведущих на общую террасу: я всё ещё впереди, она позади.

Доходим до стеклянной двери моей комнаты, но я даже не смотрю на ручку. Просто замираю к ней спиной — только так мне хватает смелости произнести:

— Прости меня.

— За что?

— За прошлое лето.

— Неважно.

— Нет, важно, я…

— Ты только что была на похоронах своей сестры. Тебе не нужно сейчас думать обо мне. Правда.

Я загоняю слёзы обратно. Господи, как они вообще ещё могли у меня остаться?

— Но я хотя бы должна перед тобой извиниться, — возражаю я. — Об этом я могу подумать. Позволь мне.

— Тогда посмотри мне в глаза, Афина.

Я поворачиваюсь к ней лицом, поднимаю подбородок, несмотря на влажные глаза.

— Прости. Я сделала это ради тебя.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

— Я так и думала.

— Но теперь нам всё равно следует…

— …попрощаться, — заканчивает она, пожав плечами.

В её больших глазах, которые всегда ассоциировались у меня с радостью и лёгкостью, сейчас есть чувство, которого я прежде никогда там не видела. Даже когда она рассказывала о матери и отце. Какая-то поэтичная тоска — та, что перед прощанием заставляет тебя не только грустить, но и испытывать счастье от всего прекрасного, что было до этого.

Прелесть некоторых финалов в том, что их начало было настолько прекрасным, что делает конец чуть менее болезненным.

И, может быть, однажды так станет и с моей сестрой. Вся прожитая нами вместе жизнь превратится в настолько прекрасное воспоминание, что хоть немного смягчит боль от того будущего, которого у нас больше не будет.

— Спасибо за сегодня. За ракушки и за твоё желание.

— Не за что.

Я знаю, она ждёт, что я попрошу её остаться. Я бы хотела это сделать, если бы только не считала этот момент самым неподходящим на свете для того, чтобы начинать всё заново. Психея сделала бы меня счастливой, а я не хочу быть счастливой. Я хочу наказать себя за то, что сделала с сестрой. Не хочу ни капли счастья, ни одного смешка, ни даже полуулыбки, не хочу даже объятий братьев.

Я ничего этого не заслуживаю.

Как я вообще могу пытаться быть счастливой после того, что сделала?

Психея понимает, что ничего от меня не дождётся, и делает шаг вперёд.

— Можно я поцелую тебя в последний раз?

— Но в этот раз у тебя не получится заставить меня улыбнуться.

— Попытка не пытка. Если уж мне приходится с тобой прощаться, я хочу сохранить в памяти твою улыбку, пусть даже едва заметную.

Я просто киваю.

Психея встаёт на цыпочки. Не касается меня. Руки остаются вдоль тела. Она прижимается губами к моим так, словно целует что-то хрупкое и драгоценное, что может рассыпаться на тысячи осколков.

Хотя это всего лишь нежное прикосновение губ, которое длится те три секунды, что я отсчитываю в голове, сердце у меня тает, а ноги начинают дрожать. Я незаметно завожу руку за спину и хватаюсь за дверную ручку, чтобы не рухнуть на пол.

Психея отстраняется и смотрит на меня.

— Улыбаешься. Да.

— Правда?

— Угу. Всё ещё одержима мной.

Мы продолжаем смотреть друг на друга, и Психея постепенно отступает всё дальше. Ни разу не поворачивается ко мне спиной. Уходит, не разрывая зрительного контакта.