Гермес замечает это, подходит ко мне, кладёт руки на плечи и мягко ведёт к креслу. Усаживает и опускается передо мной на колени, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Эй, эй, ты совсем побледнела. Смотри на меня, Тена, на меня. Успокойся.

Мне трудно дышать, словно в воздухе больше не осталось кислорода.

Гермес сжимает мои руки и помогает дышать вместе с ним, подстраиваясь под его ритм. Я отодвигаю все эмоции в сторону и умоляю мозг позволить рациональности взять верх.

Когда дыхание наконец выравнивается, Гермес гладит меня по щеке — достаточно мягко, чтобы это не вызвало раздражения.

— Прости, — бормочет он.

— Это не твоя вина. Наоборот, ты прав. Чёрт, ещё как прав. Почему я была такой глупой и наивной? Это вообще на меня не похоже.

Как я могла? Именно я, которая анализирует каждую ситуацию и ищет малейшую слабость в системе.

— Потому что любовь и такое делает, — отвечает он тихо, с нежностью в голосе.

Я встречаюсь с ним взглядом. В его голубых глазах стоят те же слёзы, что и в моих. Стоит мне моргнуть, как одна скатывается по щеке, и будто нарочно в тот же момент слеза появляется и на лице брата. Синхронны даже в боли.

— Герми, я не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось. Но и прощаться с ней не хочу.

— Это нормально.

Но ты должна. Именно этого он не произносит, оставляя мысль висеть в воздухе, уверенный, что я всё равно пойму.

— Я уверен, ты сделаешь правильный выбор. Каким бы он ни был.

Ещё одна слеза выходит из-под контроля. Я грубо стираю её пальцами, но третья тут же меня предаёт. Герм перехватывает руку, опускает её прежде, чем я снова вытру лицо слишком резко, и сам мягко проводит подушечкой пальца по моей щеке.

— Хочешь ещё немного посидеть здесь? Поговорить? Отвлечься? Что угодно, как захочешь, — предлагает он.

Я качаю головой.

— Если понадоблюсь, я рядом. Стучи в любое время.

— Спасибо, Герми. Спокойной ночи.

Он медлит несколько секунд, прежде чем подняться и повернуться ко мне спиной. Даже дойдя до стеклянной двери своей комнаты, он снова смотрит в мою сторону. Мы обмениваемся улыбками, и обе выходят грустными.

Оставшись одна, я получаю от собственного тела противоречивые сигналы. Сначала оно кричит, чтобы я побежала к Психее и всё равно рискнула, потом — чтобы пошла к Кроносу, послала его нахрен и взбунтовалась, как Афри, потом — чтобы нашла Гермеса и призналась, что мне уже нужна компания. А в самом конце шепчет: просто ложись в кровать и спи, потому что если игнорировать всю эту боль, можно убедить себя, что её нет.

Я почти так и делаю. Поднимаюсь и берусь за ручку стеклянной двери. Потом передумываю и иду в противоположную сторону, через террасу. Босые ноги касаются всё ещё тёплого пола. Но к Герми я не иду.

Стучу по стеклу.

Секунда.

В темноте шевелится силуэт, и передо мной появляется сонная сестра. Зевает мне прямо в лицо, а потом как следует меня рассматривает и распахивает глаза так широко, что просыпается мгновенно.

— Что случилось?

Я открываю рот, но не издаю ни звука.

Слёзы снова начинают литься без остановки.

— Афина, что случилось? — повторяет она.

— Почему я никогда не могу получить ничего из того, чего хочу?

Мой голос превращается в писк, в сдавленный слезами выдох.

В голове толпятся все мечты, которые я растила с детства: от самых банальных, вроде дурацкой куклы для игр, до самой серьёзной и чистой — свободы быть той, кем я хочу.

Афродита заключает меня в объятия. Ей не нужно осторожничать, спрашивать разрешения, как обычно делают все, потому что всем известно, что я не люблю физический контакт. Она обнимает крепко, ровно настолько, насколько мне нужно, и всё же недостаточно, чтобы собрать воедино все части меня, которые сломаны и никак не хотят снова срастись. Она затаскивает меня внутрь и ведёт к кровати.

Мы ложимся рядом на бок, лицом друг к другу.

Больше она не прикасается ко мне сама. Это я беру её руку и сжимаю между своими, продолжая выплакивать все слёзы, которые сдерживала последние годы.

Я знаю, что должна сделать, и сделаю это завтра, повторяю про себя снова и снова, до тошноты.

Афродита только один раз ещё спрашивает, что произошло и почему я так расстроена, но я не могу об этом говорить. Не только потому, что продолжаю мочить подушку слезами и задыхаюсь, но и потому, что если начать обсуждать это сейчас, всё станет слишком реальным.

Когда я засыпаю, последнее, что вижу, — голубые глаза сестры, которые смотрят на меня и ждут, пока закроются мои.

На следующее утро я рано выскальзываю из её комнаты, стараясь не разбудить. Глажу её по затылку и шёпотом благодарю за то, что приняла меня и осталась рядом, хотя я так ничего и не рассказала.

Я не могу встретиться с Психеей лицом к лицу. Зная её настойчивость, она поставит меня в такое положение, в котором я не выдержу. Поэтому передаю ей записку через одного из людей Кроноса — из тех, кто относится к нам дружелюбнее остальных и обращается нормально.

Не ищи меня. Больше не разговаривай со мной, даже если увидишь где-нибудь на острове. Держись от меня подальше, иначе я добьюсь, чтобы тебя уволили.

Афина

Чтобы написать эту угрозу, мне приходится глубоко дышать и буквально заставлять руку выводить слова. Это слишком жестоко даже для меня. Но я знаю: только так смогу убедить её держаться подальше. Без этой работы у неё ничего не останется, и придётся вернуться к родителям. Меня тошнит от самой необходимости использовать против неё её тяжёлую семейную ситуацию.

Но выбора у меня всё равно нет.

Поэтому я стою и смотрю, как один из прихвостней Кроноса спускается по ступенькам с террасы и исчезает на боковой дорожке. Представляю, как он идёт по улицам Олимпа, среди кустов и яблонь, а потом останавливается у игрового зала Афри.

Представляю дружелюбную улыбку Психеи, когда она берёт листок. И то, как меняется её лицо, когда она читает написанное.

Представляю, как она меня ненавидит. Презирает. Спрашивает себя почему. Думает, не сумасшедшая ли я психопатка, которая ещё несколько часов назад приглашала её к себе в комнату, а теперь безжалостно отталкивает.

Я прокручиваю эту сцену столько раз, что начинает болеть голова и кружиться всё вокруг.

Я закрываюсь в душевой и моюсь под ледяной водой, потом собираю волосы, надеваю свою обычную строгую одежду и спускаюсь обедать с семьёй.

Спектакль начинается снова. Снова начинается та часть моей жизни, где я — только то, чем хочет видеть меня отец.

Глава 5. «Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНА ВЕРНУЛАСЬ К ЖИЗНИ»

В «Одиссее» Афина защищает Пенелопу, оставшуюся одной на Итаке после того, как Одиссей отправился на Троянскую войну. Долгие годы молодая женщина живёт в окружении женихов, которые хотят заставить её выбрать одного из них новым мужем. Афина не вмешивается напрямую и не сражается вместо неё, но дарит Пенелопе ясность ума и твёрдость. Тогда она объявляет, что выберет нового мужа только после того, как закончит ткать погребальный покров для своего свёкра Лаэрта. Это долг, с которым никто не может спорить. Каждый день, у всех на глазах, она работает за ткацким станком. Но каждую ночь тайком распускает всё, что соткала за день. История полотна Пенелопы — один из самых известных эпизодов «Одиссеи» и очень ясно показывает тот тип ума, который греки связывали и с Афиной.

Афина, двадцать лет

— Нам уже пора возвращаться, — тихо говорит Хайдес, протягивая мне руку.

Я остаюсь неподвижной, всё ещё сидя на песке и глядя на воду, куда несколько часов назад мы развеяли прах Афродиты. Мы, братья и сёстры, устроились здесь в молчании. Но уже почти закат, и постепенно все начинают уходить.

А у меня нет сил.

Я чувствую себя истощённой, выжатой до последней капли.

Качаю головой.

— Тена… — настаивает он.