Я поворачиваюсь к ней спиной, киваю Имеросу и не свожу глаз с двери.

Усиленный микрофоном голос окликает меня.

— Куда собралась, Афина Лайвли? — спрашивает Психея с притворно-огорчённой и одновременно игривой интонацией.

Я поднимаю руку, не оборачиваясь, и показываю ей средний палец.

Она смеётся.

— Мне нужна публика, которая оценит хореографию, — продолжает она. — Ты мне должна.

Вот это уже заставляет меня обернуться.

— Должна?

Она пожимает плечами.

— Всё прошлое лето ты меня игнорировала.

Чёрт.

— Я тебя не «игнорировала».

— Конечно игнорировала. Ты больше не приходила смотреть мои выступления.

— Ты «одержима мной», — поддразниваю я её той же фразой, которую она сказала мне при нашей первой встрече.

Если мне не кажется, она улыбается.

— Иди сюда. Скажи, что думаешь.

Не знаю, почему я ей уступаю. Может, потому что, помимо её красоты, я безумно любила её выступления. Может, потому что ещё не вошла в фазу самосаботажа. Не знаю, но в итоге хватаю стул у барной стойки и тащу его к сцене. Усаживаюсь прямо под ней, совсем близко. Закидываю ногу на ногу и складываю руки на груди.

— Ну давай.

Психея ухмыляется и поправляет микрофон.

Стоит снова увидеть её выступление, и ноги становятся ватными настолько, что я благодарю себя за идею прихватить стул. Дело не только в изяществе движений, в том, как она зажимает пилон бёдрами и вращается вокруг него, будто для неё не существует гравитации. Дело ещё и в том, что при каждой возможности её взгляд находит мой и больше не отпускает.

Она смотрит нагло, вызывающе, словно прекрасно знает, что я полностью в её власти. Но это не провокация — в её взгляде лишь озорство, наполненное радостью и весельем.

Когда она оказывается вниз головой, переплетённая с пилоном, то замирает. А моё тело само подаётся вперёд, пока наши лица не оказываются друг напротив друга, всего в нескольких сантиметрах.

На её щеках и носу всё ещё рассыпаны те самые веснушки-звёздочки.

Я опираюсь локтями о край сцены, устраиваясь поудобнее, чтобы лучше её рассмотреть.

— Ну и что скажешь? — спрашивает она.

— Мне нравится.

— Придёшь посмотреть на меня сегодня вечером?

— Ты действительно «одержима мной».

Она смеётся, и всё её тело дрожит.

— А ты всё такая же бука.

Лицо у неё краснеет, но, похоже, её это совсем не беспокоит. Я не раз видела её в таком положении и, честно говоря, всегда задавалась вопросом, не становится ли ей плохо.

— Почему ты больше со мной не разговаривала? — внезапно выпаливает она.

Потому что если я буду слишком много с тобой разговаривать, ты поймёшь, насколько я скучная, замкнутая и неспособная веселиться. Чем меньше ты обо мне знаешь, тем больше шансов, что я останусь для тебя привлекательной загадкой.

— Потому что мне нечего было тебе сказать.

— Вау, ну и стерва. Ты мне нравишься.

Одним движением она подтягивается, слезает с пилона и садится рядом со мной, свесив ноги.

— Я не «стерва», это правда.

— Теперь стерва вдвойне. Всё, я точно тобой одержима.

— Ты раздражаешь. Ты вообще хоть что-нибудь воспринимаешь всерьёз?

Она прищуривается.

— А ты вообще хоть к чему-нибудь относишься легко?

— Не твоё дело, — отвечаю я, всё же стараясь говорить вежливо.

В её больших глазах словно вспыхивает искра.

— А постоянно прятаться не утомительно? Разве это не требует огромных усилий?

— А ты разве не прячешься за этими безумными париками и лицом, облепленным наклейками и блёстками? Готова поспорить, даже цвет глаз у тебя ненастоящий и ты носишь линзы.

Её лицо становится серьёзным, ноги перестают раскачиваться, спина выпрямляется. Какое-то время она сидит совершенно неподвижно, и с каждой секундой её лоб хмурится всё сильнее.

Наконец она улыбается мне, каблуки снова начинают покачиваться, а спина расслабляется.

— Значит, у нас всё-таки есть что-то общее.

Совсем не такого ответа я ожидала.

— Может, мне стоит попробовать быть немного серьёзнее, а тебе — меньше хмуриться и меньше закрываться от всех.

— Ты уже перегибаешь, — предупреждаю я.

Без всякого предупреждения её руки оказываются у меня на лице. Кончиками указательных пальцев она приподнимает уголки моего рта и внимательно их рассматривает, изогнув бровь.

— Какого чёрта ты делаешь? — невнятно спрашиваю я, почему-то не в силах её оттолкнуть.

— О-о-о! — восклицает она, широко распахнув рот. — Так твой рот всё-таки умеет улыбаться! Это ты сама решаешь постоянно ходить с кислой миной. Невероятно.

Я мягко отшлёпываю её руки от своего лица.

— Очень смешно.

— Может, мне снова тебя поцеловать, чтобы ты улыбнулась сама по себе.

Я фыркаю.

— Это уже какой-то абсурд.

— Потому что ты не видела, как улыбалась после моего поцелуя.

— Ты одержима.

Она ухмыляется.

— Объясни, как ты вообще здесь оказалась?

Психея усмехается.

— Родители выгнали меня из дома после каминг-аута. Оказывается, иметь дочь-лесбиянку — позор, и я не заслуживаю жить под их крышей, если не начну встречаться с мужчиной. Какое-то время я жила у подруги, у неё отец грек, и она часто приезжает сюда навещать семью. Она рассказала мне про Кроноса и Олимп, и…

— И?..

Похоже, есть что-то ещё, о чём она не хочет говорить.

— Если честно, я хотела попроситься на работу в твой игровой зал. Но мне сказали, что ты очень придирчива в выборе сотрудников и почти никого не нанимаешь — это вообще редкость. А Афродиту мне посоветовали из-за…

— Из-за её доброты и мягкости, которых у меня, по всеобщему мнению, очевидно нет? — шиплю я.

Психея морщит нос.

— Никто никогда не говорил, что ты не добрая и не мягкая.

— Но никто и не говорил, что я такая. В отличие от моей сестры.

— А ты когда-нибудь пробовала показывать доброту и мягкость? Люди не могут знать, что у тебя есть нежная сторона, если ты её никогда не показываешь.

*Добротой ты не заставишь людей тебя бояться. Тебе не нужно им нравиться, нужно, чтобы они тебя боялись*, — шепчет голос Кроноса у меня в голове.

Я отмахиваюсь, словно могу вместе с жестом прогнать и сам разговор.

— Вернёмся к тебе. Мне жаль, что с тобой так вышло. Наверное, было тяжело.

Она пожимает плечами.

— По крайней мере, я свободна.

От этих слов становится больно, хотя она не может знать, какое значение они имеют для меня.

— Теперь можно я кое-что спрошу? — нарушает она тишину.

— Нет, — автоматически отвечаю я.

Она смеётся.

— Но ты даже не знаешь, что я собираюсь спросить!

— Что-то личное, да?

— Да.

— Тогда ответ точно нет.

Психея спрыгивает со сцены, и каблуки звонко ударяются об пол.

— Не настолько уж это личный вопрос.

— Ладно.

— Ну пожалуйста, можно?

Я встаю со стула, поднимаю его и направляюсь к барной стойке, откуда Имерос куда-то исчез. Психея следует за мной вприпрыжку, как маленький эльф, а её парик раскачивается из стороны в сторону.

— Ну давай, ну давай, ну давай, ну давай, — начинает она нараспев.

— Господи, какая же ты приставучая. Ладно, спрашивай!

Психея встаёт прямо передо мной, опирается о стойку с напитками и преграждает путь.

— Что тебе нравится делать?

— Что мне «нравится делать»?

— Да, вообще. В жизни. Чем тебе нравится заниматься?

— Боксом. Избивать жестоких мужиков в своём зале.

— Нет, я имею в виду то, что тебя развлекает.

Я даже не моргаю.

— Бокс. Избивать жестоких мужиков в своём зале.

Она сдерживает смешок.

— Это не хобби. У каждого человека есть что-то, чем он занимается в свободное время, чтобы отвлечься и развлечься. Вот про это я и говорю.

Ну, мне нравится читать. Хотя, возможно, по её меркам это не считается «весельем». Но всё равно лучше, чем вообще не иметь ответа.

— Книги. Чтение.

Её лицо озаряет ослепительная улыбка — значит, она довольна, что хоть что-то из меня вытянула.