Остаётся последняя. Аполлон. Пожалуй, именно он больше всех похож на меня. Он тоже всегда замкнут в себе, но иногда всё же способен открыться. Он — дверь с тончайшей щелью, через которую можно хоть что-то увидеть. Я — запертая дверь, заколоченная железными досками. И, в отличие от меня, его присутствия никто не избегает. От него знают, чего ждать: спокойствия, сдержанности, вежливости. А я — бомба с часовым механизмом, рядом с которой страшно даже сесть, потому что не знаешь, когда она взорвётся.

— Я хочу такого же спокойного присутствия, как у Аполлона. Такого, которое никого не напрягает.

Я смотрю на четыре ракушки, расположенные передо мной на разной высоте. Морские волны лениво подбираются к ним и слегка касаются, но не сдвигают с места.

Несколько мгновений есть только я, солёная вода и далёкая музыка.

Я привыкла всегда быть настороже, поэтому замечаю присутствие другого человека ещё до того, как он останавливается у меня за спиной и начинает говорить.

Афродита медлит, затем садится рядом со мной на песок. Увидев ракушки, она улыбается, поняв, что её игра осталась в моей памяти настолько прочно, что мне захотелось повторить её.

— Что произошло в клубе? — спрашивает она.

— Ничего.

— Я видела, как ты разговаривала с Психеей, потом с Имеросом. Я знаю, как ты выглядишь, когда злишься, а то, как ты вскочила и ушла, было чистой яростной Афиной.

— Ничего не случилось, правда. Я ненавижу музыку, танцующих людей и весь этот шум…

Афродита поворачивается и пригвождает меня к месту своими голубыми глазами, подчёркнутыми линией металлически-синей подводки.

— Ты правда всё это ненавидишь или просто думаешь, что должна ненавидеть?

— Что?

— Сколько вещей, как тебе кажется, тебе не нравится только потому, что Кронос научил тебя их не любить? Сколько вещей, как тебе кажется, ты собой не являешься только потому, что Кронос навязал тебе, какой ты должна быть?

Впервые в жизни я остаюсь без слов. Без ответа.

Хотя Афродита его и не требует. Она не из тех, кто давит, заставляя говорить, и уж точно не стремится победить в споре. Поэтому даже не подталкивает меня придумать хоть что-нибудь. Она обнимает меня за плечи. Я наклоняюсь и кладу голову ей на грудь.

— Твой разум — невероятное место, Тена, — шепчет она. — Тебе просто нужно самой научиться его узнавать. Ты не виновата.

Глава 3. «Я ХОЧУ ТАНЦЕВАТЬ ТАК, БУДТО НИКТО НЕ ЗНАЕТ, КТО Я»

Среди обязанностей Афины была и защита домашних ремёсел: именно ей приписывали передачу смертным искусства шитья и приготовления пищи. Считалось также, что она изобрела авлос, но, увидев в отражении, как от усилий при игре исказились её щёки, с негодованием отбросила инструмент. Брошенный авлос подобрал сатир Марсий.

Афина, девятнадцать лет

Снова видеть наши игровые залы после нескольких месяцев, проведённых в кампусе Йеля, — странная смесь ностальгии и ужаса. Осознание того, что наш отец снова рядом, вызывает тревогу, от которой никак не удаётся избавиться. Не то чтобы географическое расстояние мешало ему давить на меня, звонить, писать и раздавать приказы, конечно.

В Йеле жизнь легче, но счастливой она всё равно не становится. Я не уверена, что счастье вообще положено каждому из нас, это было бы утопией. Но мне хочется верить — и я надеюсь, — что хотя бы однажды в жизни его испытывают все. Рано или поздно очередь ведь доходит до каждого, правда?

Я несчастлива здесь, на Олимпе, и в Йеле тоже несчастлива.

Так, где же я тогда буду счастлива?

У меня отвратительное предчувствие, что счастье будет обходить меня стороной до самой смерти Кроноса. В жизни человека, которому приходится иметь дело с Кроносом Лайвли, счастью просто неоткуда взяться.

Я любимая дочь своего отца.

Я любимая, но не в хорошем смысле. Именно от меня он ждёт слепого послушания, верности его принципам и больной морали. А я хотела бы быть просто дочерью своего отца. И ничем больше.

Здесь меня боятся. В Йеле — тоже. Гермес — душа любой компании, всеобщий любимчик, куда бы он ни пришёл и где бы ни оказался. Хайдес — загадочный, тот, о ком все задаются вопросами. Афродита — невероятно красивая девушка, которой завидуешь и чьего общества хочется. Аполлон — спокойное присутствие, будто воплощающее самую тихую часть нашей компании.

И всё же я не могу сдержать улыбку, пусть и едва заметную, когда переступаю порог клуба Афродиты. До открытия ещё несколько часов, весь свет выключен, кроме нескольких маленьких прожекторов. Имерос стоит за стойкой и проверяет запасы нужного алкоголя, а Афродита разговаривает с несколькими сотрудницами. Через несколько секунд она исчезает в приватной зоне.

Эрос в своём ярко-зелёном костюме следует за ней как щенок.

— С возвращением, Афина, — приветствует меня Имерос.

— Привет. Как ты?

— Отлично, пожалуй. А ты? Как Йель?

Я кривлюсь.

— Там есть один парень, который постоянно посвящает мне стихи и зовёт на свидание. Не думаю, что он до конца понял концепцию «гомосексуальности».

Имерос громко хохочет.

— «Стихи»? Вау. Но старания-то ты могла бы оценить.

Как его зовут? Ли… ам? Лиам. Хотя я почти уверена, что однажды он представился мне каким-то итальянским именем, и я до сих пор не понимаю зачем. Вообще-то он неплохой человек, но рифмы у него по-настоящему ужасные.

— А если говорить о красивых девушках? На любовном фронте никаких подвижек?

У меня вырывается вздох, отчего его любопытство только усиливается. Вообще-то одна девушка есть. Её зовут Блю Монтгомери, и у меня не хватает смелости даже представиться. Она наверняка знает, кто я, просто кажется такой же закрытой и интровертной, как я сама. А это, без сомнения, огромная проблема, потому что два интроверта вместе — безнадёжная катастрофа.

Я до сих пор удивляюсь, как мне хватает смелости выходить против мужчин на ринг и участвовать в играх нашего отца, но при этом я слишком труслива, чтобы заговорить с красивой девушкой.

Правда в том, что физически я сильная, а вот голова у меня хрупкая. Однажды Гермес сказал, что я каменный кирпичик, внутри которого одни перья. Если бросить меня в кого-нибудь, я переломаю ему кости. Но если расколоть меня пополам, ко мне нельзя будет даже прикоснуться — я рассыплюсь на кусочки. Какой бы странной ни была эта метафора, она правдива.

— Нет, ничего, — отвечаю наконец. — Несколько случайных перепихонов.

С сексом легко. Когда это ничего не значащие отношения только ради физического удовольствия, я справляюсь. Мне не нужно рассказывать о себе, не нужно быть интересной, не нужно быть смешной, поддерживать компанию или придумывать темы для разговора.

Всё остальное — кошмар.

Внезапно тишину пустого зала нарушает стук каблуков по полу. Я оборачиваюсь, ожидая увидеть сестру. Но пастельно-розовый парик с чёлкой доказывает, что я ошиблась.

Психея пересекает танцпол в шортах и спортивном лифе, направляясь прямо к одной из двух небольших сцен с пилоном. Каждый её шаг кошачий, медленный и элегантный. А когда она слегка поворачивает голову и бросает на меня озорной взгляд, я понимаю: весь этот маленький спектакль предназначен именно мне.

Прекрасно. Я заявилась как раз тогда, когда у неё репетиция перед сегодняшним вечером.

Мы разговаривали всего один раз, прошлым летом. В тот вечер я внезапно её отшила, придумав дела, которых на самом деле не было, потому что мой мозг обожает заниматься самосаботажем. До конца лета я больше ни разу с ней не заговорила. Всегда приходила в клуб Афри уже после окончания её выступления. Искала её в толпе как бы невзначай и позволяла себе только один взгляд в её сторону.

Один. Таково было правило. Только чтобы посмотреть, какой безумный парик она надела сегодня.

И сейчас мне нужно сохранять то же безразличие, хотя это трудно, учитывая, что она ещё красивее, чем я помнила.