Этим утром мы едем с опущенными стеклами. Черный внедорожник мамы мчится по Пасифик-Кост-Хайвей, самой знаменитой и красивой панорамной прибрежной дороге Калифорнии. Мы выехали из дома в Хаф-Мун-Бэй и направились на юг, в Санта-Круз.

Волны составляют нам компанию: прозрачно-голубые просторы, окаймляющие золотистый песок. Посейдон высунул голову из окна, полной грудью вдыхая океанский воздух, который для него как живительная влага. Зевс то и дело одергивает его, заставляя сесть в машине нормально.

Мы все здесь: Тейя за рулем, я на пассажирском сиденье, а сзади — Лиззи, Арес, Зевс и Поси.

Всё именно так, как я себе и представлял, благодаря небольшому толчку от Сторми на похоронах её матери. Она спросила меня, что будет после смерти, и где, по моему мнению, сейчас мой отец.

Это было легко и инстинктивно.

Когда Арес выслушал меня, а затем убежал, он тоже понял, что мне это было нужно, чтобы двигаться дальше. Мне нужно было заполнить ту пустоту, тот долгий период, который я чувствовал по отношению к папе. Те месяцы, слишком многие, без воспоминаний, без человека, которого я вскоре после этого потерял.

Пока они стояли перед могилой папы, я стоял перед двумя могилами. Могилой моего отца и могилой тех слишком многих месяцев, что я провел вдали от него.

И, возможно, для кого-то такие моменты, как сегодняшний, не имеют такого значения, ведь папы здесь на самом деле нет. Но для меня… для меня он находится везде, где звучит музыка. Его любимая музыка.

Я чувствую его, прямо сейчас, с нами, он подпевает. И это не вина вина, и не помутнение моего рассудка. Клянусь.

Мама подключила свой телефон к радио и включила плейлист, который папа всегда слушал в машине или дома, по любому поводу. В поездках, во время коротких вылазок, чтобы отвезти нас в школу или за продуктами, пока он мыл посуду, готовил или убирался.

Все его любимые песни в одном плейлисте, который ему никогда не надоедало слушать.

Первая в списке — Creep группы Radiohead. В моей голове это почти символический жест. Всё начинается с его самой большой любви — Тейи. Первая песня, которую он решил добавить в список, — та, что олицетворяет его отношения с ней.

Затем настает очередь Should I Stay or Should I Go группы The Clash. Арес выдает такое представление, что, сиди он на пассажирском сиденье, наша мать точно вылетела бы с дороги. Это была песня, которую он включал на полную громкость по утрам, будя весь коридор общежития в Йеле. Но это также была песня, из-за которой он ссорился с Хелл Фокс, соседкой по комнате, и которая каким-то образом их сблизила.

Hey Jude группы The Beatles пробивает Посейдона на слезу, хоть он и улыбается от уха до уха.

Мы едем час туда и еще час обратно. Подпеваем всем песням подряд, спорим из-за всякой фигни (например, из-за того, что у Ареса слишком размашистая хореография для тесного салона машины), смеемся, умиляемся, а еще — наслаждаемся усталым, ностальгическим молчанием.

Это одно из самых прекрасных утр в моей жизни, даже если папы нет с нами, и его отсутствие отдается эхом в тишине между только что закончившейся песней и той, что вот-вот начнется.

Когда мама паркуется на подъездной дорожке к дому и ставит машину на ручник, никто из нас не двигается. Ни один ремень не отстегнут. В салоне витает ностальгия — но светлая, смешанная с отголосками песен, которые мы напевали и орали во всю глотку. Мы словно опутаны чарами, которые рассеются, как только мы выйдем из машины.

— Это было прекрасно, — бормочет мама, откинувшись на сиденье с ослепительной улыбкой.

— Потому что тебе не прилетало локтями от танцующего сзади Ареса, — бурчит Зевс.

— Да пошел ты, заноза в заднице! — огрызается тот.

Посейдон хихикает — он единственный, кто смеется над неудачными выпадами Ареса.

— И на этом момент семейной идиллии и покоя подошел к концу, — вздыхая, комментирует мама. Она поглядывает на задние сиденья, где Арес продолжает ерзать, чтобы достать Зевса, Лиззи пытается вклиниться между ними, чтобы их успокоить, а Посейдон смеется, снимая каждую секунду этой возни на видео.

Мы с мамой переглядываемся. Последняя понимающая улыбка, прежде чем она включает режим родителя.

Она громко хлопает в ладоши. — Так, всё, на выход, черт возьми. Я от вас всех устала. Вон из машины, и чтобы я вас не видела ближайшие двадцать четыре часа, мне нужен перерыв.

Мы тихонько посмеиваемся, и когда я отстегиваю ремень, рука Лиззи ложится мне на плечо. — Можешь подождать минутку?

Она всегда была моим слабым местом в этой семье. Это не просто предпочтение среди братьев и сестер, моя душа и её — самые родственные.

Оставшись вдвоем, она хлопает по свободному месту рядом с собой, где сидел Арес. Я быстро выхожу и пересаживаюсь к ней.

Мы устраиваемся поудобнее, склонив головы так, чтобы они опирались друг на друга.

Я знаю, что она попросила меня остаться только для того, чтобы побыть вдвоем, еще немного. Ей нечего мне сказать, я слишком хорошо её знаю.

Зато у меня на самом деле есть что ей сказать. — Я должен открыть тебе секрет, — шепчу я.

— Окей. А почему ты шепчешь?

— Потому что это смущает.

— О, значит, что-то сентиментальное.

— В яблочко.

Она слегка ерзает. Лиззи — безнадежный романтик, влюбленная в саму любовь во всех её проявлениях. Проблема в том, что мир с трудом дает ей то, чего она заслуживает.

— Когда я был во Франции, я часто звонил тебе по вечерам с разных номеров, которые потом отключал. Я хотел услышать твой голос, даже если он говорил только «алло» и «там есть кто-нибудь?». И каждый божий раз меня накрывало такой сильной волной тоски, что казалось, я умираю изнутри.

Её рука ложится поверх моих, сложенных на груди. — Я знала.

— Знала?

— Знала, что это ты, конечно. Иначе зачем бы мне вообще отвечать? Это был регулярный ритуал, как минимум два раза в неделю. Для меня было очевидно, что это ты, хоть поначалу я и не хотела в это верить.

Вот это действительно лишает меня дара речи. — Если ты знала, что это я… почему ты отвечала?

Лиззи хихикает и легонько бодает меня головой. — Тебя удивляет, что твоя любимая сестра любила тебя и скучала по тебе?

— Ну… я же бросил вас. Я думал, ты злишься на меня, что вы все на меня злитесь, и даже слышать мое имя не хотите.

— Конечно, мы были в бешенстве, — подтверждает она. — Но мы никогда не переставали любить тебя и надеяться, что ты вернешься. Для нас ты не был той ошибкой, которую совершил в то время. Ты был всем тем остальным временем, которое провел рядом с нами, и это значило в тысячу раз больше.

Блять, я могу расплакаться в любую секунду. Если вспомнить все те ночи, когда я чувствовал себя одиноким в Париже и убеждал себя, что моя семья меня ненавидит… В то время как на самом деле они просто ждали, когда я вернусь.

— Если начнешь плакать, предупреди, я сниму видео, чтобы показать остальным.

— Кретинка.

— Больше никогда не уходи.

Внезапное возвращение к серьезности возвращает и меня к главной теме.

— Я остаюсь здесь.

— И… Дори?

— М-м-м?

— Я горжусь тем путем, который ты начал.

— И подумать только, понадобилась десятилетняя девочка, чтобы придать мне смелости…

— Обожаю Сторми.

Мы все её обожаем. Эта малышка особенная, один из самых невероятных людей, которых я когда-либо встречал. За восемь месяцев она научила меня большему, чем любой другой человек за двадцать с лишним лет.

В данный момент она находится в доме, перед которым мы припарковались. Мы принимаем их с Рори у себя на неделю, здесь, в Калифорнии. Отчасти потому, что Сторм здесь никогда не была, а отчасти потому, что я хотел показать Авроре, где я вырос. Я хотел, чтобы она увидела место, где жила самая здоровая и счастливая часть меня.

Сегодняшний план таков: мама и остальные ведут Сторми на пляж, где она надеется посмотреть, как Посейдон занимается серфингом, и, может быть, самой этому научиться. Это предлог, чтобы оставить дом в полном распоряжении нас с Авророй и позволить мне осуществить свою небольшую программу: романтический обед.