— Ты должна пойти в свою комнату и собрать чемодан. На… дней пять, да. Пять смен одежды, сама смотри, что тебе нужно. У тебя максимум два часа. А лучше, если уложишься в один.

Чемодан.

— Зачем?

— А для чего собирают чемоданы, Аврора? — Он ласково щелкает меня по щеке. — Чтобы отправиться в поездку!

Его энтузиазм на меня не действует.

Лиам и Сторм наблюдают за этой сценой, как двое зрителей в зале. Он готовит огурцы со сливками один за другим, и они делят их на двоих. Чавканье — единственный звук, витающий на кухне, пока я не справляюсь со своим первоначальным замешательством.

— «В поездку» куда? И зачем? С кем? Гермес, я не понимаю. Вы с ума сошли?

— Со мной. — Гермес указывает на присутствующих. — Твоей сестрой и Лиамом.

— А кто вам сказал, что я хочу ехать с вами в поездку? К тому же папа останется здесь один, у меня даже нет времени…

Я осекаюсь. Новое осознание пробивает себе дорогу и с силой обрушивается на меня.

— Он уже знает, — подтверждает Лиам. — Иди собирай вещи, давай.

Я собираюсь открыть рот, но Гермес поднимает указательный палец в воздух. — Никаких вопросов. Никаких отказов. Иди.

Заметив, что я снова хочу возразить, он кладет обе руки мне на плечи и разворачивает лицом к двери. Он начинает толкать меня по дому, заставляя подняться по лестнице на второй этаж.

Оказавшись в комнате, он плюхается на мою кровать, раскинув руки и ноги, как морская звезда. — Ох, какая усталость, — бормочет он.

Я сбита с толку как никогда. Но, судя по всему, я не получу ответов ни на один из своих вопросов, поэтому решаю больше не сопротивляться и подыграть им. В конце концов, они же не сажают меня одну в самолет, летящий в неизвестном направлении. Они тоже летят со мной, это должно хоть что-то значить.

Возможно, это небольшое путешествие, которое они хотят мне подарить, потому что тоже заметили, что круги у меня под глазами фиолетовые, как баклажаны, волосы вечно растрепаны, а надеваю я по утрам первую попавшуюся одежду.

— Я не могу узнать место назначения? Мне это нужно, чтобы понять, какие вещи брать. Теплые? Легкие?

Гермес перекатывается на бок и смотрит на меня. — Всего понемногу. Никаких подсказок. Шевели задницей, пока Лиам и Сторми не начали пробовать слишком странные комбинации еды и мы не загремели в больницу на промывание желудка.

Меньше чем через час мой чемодан собран, я даже причесалась и нанесла немного консилера, чтобы мое лицо выглядело менее… Не существует такого негативного прилагательного, которое могло бы в полной мере выразить ту степень отчаяния, в которой я нахожусь.

Как оказалось, папа собрал чемодан Сторм еще вчера вечером, а я ни сном ни духом.

Гермес выходит из дома последним, захлопывая за собой дверь. Он надевает солнцезащитные очки в желтой оправе и кричит: — Paris, nous voilà! [прим. пер.: Париж, мы летим! — по-французски]

Два часа ночи, когда мы приземляемся в Шарль-де-Голль. Парни забронировали рейс из нью-йоркского аэропорта JFK, чтобы обеспечить прямой перелет без пересадок, которые сделали бы путешествие слишком утомительным для Сторми.

Она, впрочем, проспала весь полет, не выказывая никаких признаков дискомфорта. Да и сейчас, пока мы едем на такси из аэропорта в отель, она дремлет на сиденье. Её голова клонится к плечу Гермеса, который без единой жалобы служит ей подушкой.

Сторми полюбила этих парней так же легко, как и Диониса. И хотя она влюблена в Хайдеса, свою запретную любовь, Гермес и Лиам — её абсолютные фавориты. Нетрудно понять, почему. Лиам — это ребенок, запертый во взрослом теле, в хорошем смысле этого слова. У него невинный и наивный, но в то же время забавный взгляд на мир.

А Гермеса невозможно не полюбить с первого взгляда: у него заразительная, почти неисчерпаемая энергия.

Всю дорогу никто не произносит ни слова, пока по радио тихо играет музыка. Когда мы подъезжаем к отелю, Гермес останавливает меня, не давая отстегнуть ремень безопасности.

— Лиам отнесет Сторми в номер, он присмотрит за ней. А нам нужно сначала кое-куда заехать.

В моей голове властно и назойливо звенит тревожный звоночек.

— Задавать вопросы нельзя, да?

Он улыбается. — Быстро учишься, aurore. («Аврора» по-французски).

Все время в полете, когда его не тошнило, Гермес учил французский в Duolingo. Он мало что может сказать, кроме ругательств и парочки рандомных восклицаний, которые вряд ли пригодились бы ему в языковом обмене с парижанами.

Я на прощание целую сестренку в лоб, она сквозь сон бормочет что-то невнятное, и мы смотрим, как они заходят в отель с нашим багажом.

Машина трогается с места, и я узнаю дорогу, по которой она едет, углы, где я гуляла одна, с бывшим парнем, с однокурсниками. Я прекрасно знаю, куда она ведет.

Канал Сен-Мартен.

Который является не только самым известным каналом Парижа.

— Герм, — шепчу я.

Даже я слышу панические нотки в своем голосе.

— Всё будет хорошо. Ты и сама это знаешь. Дай ему шанс.

Дай ему шанс.

Дионису.

Если раньше у меня было смутное, полное надежды подозрение, то теперь это уверенность.

Машина останавливается, и Гермес провожает меня прямо до места встречи. Он быстро сжимает меня в объятиях.

— Я возвращаюсь в отель, но ты в безопасности. Тебе нужно просто идти прямо.

— Хорошо. Увидимся через пару часов, полагаю.

— Конечно.

Я следую его указаниям, хотя время от времени оборачиваюсь, лишь чтобы обнаружить, что он всё еще стоит там. Он провожает меня взглядом, чтобы убедиться, что со мной ничего не случится. Или, возможно, не хочет, чтобы я сбежала в страхе.

Полная луна отражается в черных водах канала, делая сегодняшнюю ночь настолько светлой, что любую деталь вокруг можно разглядеть, не напрягая зрения. Любую деталь, включая тело, лежащее на земле в нескольких метрах от скамейки.

Длинное стройное тело в элегантном бордовом костюме.

Лицо Диониса кажется еще бледнее в серебристом свете луны. И почему-то еще красивее и прекраснее, чем когда-либо.

— И что ты делаешь, валяясь на асфальте? — начинаю я, нарушая тишину этой ночи.

— Хотел, чтобы это было символично.

Звук его голоса. Я думала, что забыла его за последний месяц. Это легкая ласка, которая касается моих волос и вызывает мурашки у основания шеи.

Он воссоздает нашу первую встречу, поэтому я подыгрываю ему: иду и сажусь на скамейку, повернувшись в его сторону.

— Ты ведь в курсе, что ты сумасшедший? — спрашиваю я.

— В курсе. Мой костюм от Dior, а я вот так его порчу…

Я улыбаюсь, хотя с земли он не может этого увидеть.

Словно прочитав мои мысли, он слегка приподнимается, опираясь на локти, и наши взгляды встречаются.

Вот он, этот взгляд. Взгляд, который появляется у Диониса, когда он разрушает возведенную им стену апатии, и его истинные эмоции выходят на поверхность.

— Bonsoir, blondinette [прим. пер.: Добрый вечер, блондиночка]. Полет прошел приятно?

— Да, если не считать Гермеса, чередующего приступы рвоты с ругательствами на французском ради тренировки произношения.

— Как всегда отвратителен.

— Итак, какие у тебя планы на эту ночь?

Он долго изучает меня из-под своих густых ресниц. Снова этот взгляд. Я не могу сдержаться и опять начинаю говорить первая.

— Помнишь, ты говорил, что задаешься вопросом, что подумала бы о тебе та девушка из Парижа, узнав, что ты стал еще хуже, чем в ту ночь, когда она тебя встретила?

Он просто кивает, скованным движением.

— Хочешь узнать?

— Смотря что это — что-то хорошее или плохое, — шутит он, хотя я улавливаю неловкость в его голосе.

Я слегка подаюсь вперед, хоть расстояние между нами всё еще слишком велико. — Она бы подумала, глядя на тебя, что это неправда. Ты не стал еще большей катастрофой, Дионис.

Его брови ползут вверх.

— Может, ты и не взял свою жизнь в руки, ладно, но ты не знаешь, что не стал хуже, потому что не видишь, какой у тебя порой бывает взгляд. Бывают моменты, пусть и редкие, когда твои глаза загораются. В них нет той апатии и равнодушия, к которым, как ты говоришь, ты привык: твой взгляд полон нежности и веселья, когда ты говоришь с моей сестрой, он был осторожным и робким, когда ты представился моей маме. И это тот самый взгляд, которым ты смотришь на меня каждый божий раз, и который я слишком долго не замечала. Я думала, что это обман, но на самом деле это глаза, полные желания и нежности.