Единственная, кто улыбается — это Сторм. — Это очень красиво. Твой папа именно там, я не сомневаюсь.

— Думаешь, это возможно? — возвращаю я ей тот же вопрос, который она задала мне.

Она всё понимает. И улыбается ещё шире. — Конечно.

Я протягиваю ей руку, сжатую в кулак, и она ударяет по нему своим. В этот же момент на нас падает тень.

— Сторм, папа спрашивает о тебе. Можешь вернуться в дом?

Аврора стоит рядом с гамаком, в своем маленьком черном платье, со светлыми волосами, собранными в хвост. На ней ни грамма макияжа, но грусть во взгляде не портит её красоту. Словно даже такая уродливая вещь, как боль, не осмелилась тронуть её.

Сторм вздыхает и садится с помощью сестры. Прежде чем уйти, она бросает на меня взгляд. — Ты ведь не уйдешь, Дионсус?

— Нет, я останусь здесь.

Она кивает и машет ручкой в знак прощания. Рори даже случайно на меня не смотрит; она берет сестру за руку, и они вместе направляются к дому.

Гермес занимает место Сторми, едва не перевернув гамак. — Кузен, хочешь совет?

— От тебя? Нет.

— Я всё равно его дам.

— Ещё бы.

— Иди к Рори. Она расстроена.

— Конечно, расстроена, у неё мать умерла. Думаешь, ты и правда такой проницательный?

— Нет, я имею в виду: если она тебе нравится, будь рядом с ней.

— Не думаю, что в данный момент я ей нужен. Да и вообще никогда не был нужен. Я просто переросток-друг её младшей сестренки.

Он бьет меня коленом по икре. — Поднимай задницу и иди за ней. Однажды ты скажешь мне спасибо.

Я прекрасно знаю, что Рори плохо, и тот порыв, который я испытываю — пойти за ней, отвести в сторону и попросить выговориться хотя бы мне, — это нечто новое и выбивающее из колеи. С другой стороны, я никогда не отличался выдающимся эмоциональным интеллектом. Я боюсь сделать только хуже.

— Да пошел ты, — бормочу я, вскакивая на ноги.

От резкого движения гамак переворачивается, и Герм сползает на землю. Лиам и Аполлон остаются невозмутимыми.

Я захожу в дом, оглядываюсь по сторонам в поисках Рори. Мельком вижу голову её отца, но старшей дочери с ним нет. Затем я замечаю это — движение краем глаза. Возле лестницы. Мне кажется, я вижу силуэт, который только что преодолел последнюю ступеньку на верхний этаж.

Я тоже поднимаюсь и оказываюсь в коридоре с кремово-желтыми стенами и несколькими открытыми дверями.

— Аврора? — зову я.

Я иду вперед, пока не нахожу её. Она сидит на полу перед открытой комнатой. За её спиной двуспальная кровать, две тумбочки по бокам и трехстворчатый шкаф. Полагаю, это спальня родителей.

Я понимаю, что она делает, когда вижу часы на стене, показывающие несколько минут первого. Французская пословица. Она смотрит на полдень из маминой двери.

Я указываю на пустое место рядом с ней. — Эй, blondinette. Можно сесть?

Она не смотрит на меня, но кивает. Так что я опускаюсь к ней на паркет и устраиваюсь рядом, опираясь ладонью в пол. Её рука совсем близко от моей, мне потребовалась бы самая малость, чтобы они соприкоснулись.

Аврора бросает быстрый взгляд на меня. — Не боишься помять или испачкать свой костюм от Armani?

— Что ты такое говоришь? — восклицаю я, оскорбленный до глубины души. — Это Yves Saint Laurent, как можно спутать его с Armani?

Уголки её губ приподнимаются на долю секунды — слишком короткую, чтобы я мог насладиться этим сполна, но достаточно долгую, чтобы я почувствовал гордость за самого себя.

— Почему ты здесь, Дионсус?

— Потому что ты не проронила ни слезинки по Марии, но выглядишь совершенно разбитой.

Она сползает чуть вперед, прислоняясь головой к дверному косяку. Напротив неё — другая комната, похожая на кабинет. Однако с этой позиции мы находимся на идеальной траектории, чтобы видеть окно с двойным остеклением, выходящее на голубое небо. Солнце выглядывает с левой стороны и бросает сноп света на пол.

Рука Рори робко тянется к этому освещенному участку.

— Не помню, благодарила ли я тебя за всё, что ты сделал за последние месяцы. И, особенно, за последние три недели. Ты подарил моей сестре немного утешения и покоя, и за это я всегда буду тебе благодарна.

— Пустяки.

— Теперь, когда всё кончено…

Фраза повисает в воздухе, и я знаю почему. Я и сам задавался этим вопросом: наши отношения завязались благодаря случайной встрече в больнице и там же продолжались, в стерильных стенах этого места. Теперь, когда мамы больше нет, я не знаю, какую роль могу играть в её жизни.

Смогу ли я продолжать видеться со Сторм? Будет ли это странно? И, самое главное, сможем ли мы с Авророй продолжать встречаться? Мое время с ней было лишь следствием того, что я проводил время с её сестрой.

— Я знаю, что это ненормальная ситуация, что я в два раза старше её и мне следовало бы заниматься в жизни чем-то другим, но… Я очень привязался к Сторми, и мне бы хотелось продолжать с ней видеться, — признаюсь я. — Она хорошая девочка и многому меня научила.

— Она тебя тоже очень любит. Я ничего не имею против.

— А ты?

— Я?

— Ты хочешь и дальше видеться со мной?

Рори едва заметно поворачивается, но у неё не хватает смелости посмотреть мне в глаза. — Я бы хотела, чтобы ты взял свою жизнь в собственные руки. Ты потратил последние четыре месяца, помогая нам, но так ни разу и не помог самому себе.

— Ты же знаешь, я ненавижу такие разговоры.

— Они тебе не нравятся, потому что это правда, от которой ты бежишь.

Ладно, но это должен был быть сентиментальный и эмоциональный момент, а не сеанс психоанализа.

— Не застревай в чужих жизнях, — добавляет она.

— Я не… — Я сдаюсь и испускаю усталый вздох. — Послушай, ты не можешь этого понять, и я не жду, что поймешь. Это неважно. Важно лишь то, чтобы я не исчез из жизни Сторми.

— Нет, я как раз понимаю. Это ты не помнишь.

Я хватаю ртом воздух. Что, черт возьми, значат эти фразы?

— Аврора, пожалуйста.

— Я слышала вас в саду. Я стояла позади, пока вы фантазировали, где сейчас моя мама и твой папа.

— Отлично, ты еще и шпионка. И что с того?

— А то, что ты никогда не говорил нам, что потерял отца. Даже не обмолвился. Ты держал это взаперти, в какой-то части себя, вместе со всеми теми вещами, которых избегаешь, потому что думаешь, что если встретишься с ними лицом к лицу, станет только хуже. Но всё это время ты был рядом со мной и моей сестрой, пока мы теряли маму. Понимаешь, насколько это…

— Альтруистично? — подсказываю я.

Моя попытка свести всё к иронии, кажется, только злит её.

— Насколько это несправедливо!

— «Несправедливо»?

— По отношению к тебе самому, — уточняет она, распаляясь всё сильнее. — Это саморазрушение.

— Я здесь, чтобы утешить тебя и побыть рядом, так почему ты теперь нападаешь на меня и переводишь стрелки? — Я выпрямляюсь, не в силах найти удобную позу. — Это ты несправедлива.

Рори полностью поворачивается ко мне, уставившись на меня с приоткрытым от изумления ртом. — Я не нападаю на тебя, Дионис. Я говорю, что мне больно смотреть, как ты обесцениваешь собственную боль и заботишься только о чужой.

Лучше взять на себя чужую боль, чем разбираться со своей. Лучше было помогать Сторм на пути, приведшем её к потере матери, чем идти по своему собственному. Если бы я сделал это, мне пришлось бы задуматься о годах, потерянных без папы. О чувстве вины. О том, каким разочарованием я стал.

Я слишком долго жил, погруженный в апатию, чтобы суметь выбраться из нее и столкнуться со всеми этими чувствами. Я бы просто от этого умер.

Правда в том, что я хотел бы быть Дорианом. Тем мальчиком, который впервые вошел в дом Гипериона и Тейи с бешено бьющимся сердцем и неугасающей улыбкой. Счастливым усыновленным ребенком, который смотрел на своих новых родителей и гадал, чем заслужил такое невероятное везение.

Я хотел бы быть и Дионисом тоже, но тем, кем был до побега. Я хотел бы вернуться назад и стать парнем, который остается с семьей, а не отворачивается от нее.