Дионис последних лет был никчемным, он обокрал родителей, провел долгий дерьмовый период в Париже, а затем отправился в Йель мучить Хейвен, возомнив себя спасителем. Тем, кто разоблачит тупые семейные игры. Он срывался на братьев, потому что они злились на него, потому что они приняли его обратно с обидой, болью и гневом.

Дориан, Дионис, Нис, Дори, Американец… Все версии меня, которые я разрушил и разнес в щепки.

Я возвращаюсь в настоящее, к глазам Рори, которые изучают меня, ни на секунду не отрываясь от моих.

Я с трудом сглатываю, прежде чем найти в себе силы заговорить. — Хочешь, чтобы я ушел?

— Если я скажу «да», ты уйдешь, забьешься в какую-нибудь дыру и напьешься. Если я скажу «нет», ты останешься здесь и продолжишь игнорировать свои проблемы. Что мне ответить тебе, Дионис?

От её усталого тона мне становится тошно. Это та самая интонация, которую я часто слышу в голосах окружающих, когда они сдаются, смирившись с тем, что я никогда не изменюсь и что мне уже ничем не поможешь.

Вот кто я для остальных. И я даже не могу обижаться, потому что они правы. Я не могу винить их, не могу возразить. Я осознаю свои проблемы.

Я поднимаюсь на ноги, немного с трудом. Что-то упорно удерживает меня прикованным к полу, и дело не в избытке алкоголя в крови — это очередное из тех чувств, которые я не привык испытывать.

Чувство, которое, я уверен, пробуждает во мне только Аврора.

Я достаю фляжку из внутреннего кармана пиджака. Она еще полная, сегодня утром я сделал всего два глотка. Я опускаю её на паркет, твердой и уверенной рукой, прямо перед Рори.

Затем я поворачиваюсь к ней спиной и ухожу, не дожидаясь её реакции.

Глава 5. НИС

У Диониса было множество связей с нимфами и юными охотницами, но лишь одна великая любовь: Ариадна. Дочь Миноса, царя Крита, принцесса помогла Тесею убить Минотавра, но афинский герой бросил её на Наксосе, куда, согласно одной из версий мифа, Дионис прибыл на колеснице, запряженной животными, в сопровождении своей триумфальной свиты. Бог влюбился в неё, взял в жены и возвысил до божественного статуса. С того момента их союз стал символом супружеской любви и не раз воспевался в искусстве.

Дионис

Прошла неделя, а я валяюсь на барной стойке, пьяный в стельку.

Жалкое зрелище, ага.

Хуже всего то, что за эти семь дней я притрагиваюсь к выпивке уже далеко не в первый раз. Я продолжал пить, даже без своей верной фляжки, хотя и в меньших количествах. Я почти обманул себя мыслью, что могу измениться, что лед тронулся.

Да уж, рецидив эпических масштабов.

Не знаю точно, что именно меня сегодня триггернуло. Возможно, то, что, отведя Сторми домой, я обнаружил в дверях не Рори, а её отца. Как и во все остальные разы на этой неделе. Я водил Сторм в парк, но каждый раз, когда я заходил за ней, меня встречал Аттикус. И когда я приводил её обратно, там снова был он.

Хотелось бы знать, где Рори. Что она делает. Как себя чувствует. Как она вообще. О чем думает. С кем проводит время. И почему избегает меня, если она действительно это делает.

Может, всё это лишь в моей голове. Может, я преувеличиваю.

А может, я прав, и она — очередная в списке тех, кто сдался и махнул на меня рукой. Если так, то я не могу на неё обижаться. Не сказать, чтобы я давал людям особые поводы надеяться на то, что я изменюсь.

Боже, какая пытка. Обычно большое количество алкоголя блокирует все неудобные мысли. Сегодня же, кажется, всё происходит с точностью до наоборот. Любая негативная мысль, скрытая в самых темных закоулках моего разума, выпрыгивает наружу и отвешивает мне пощечины.

Что должен сделать бедный парень, чтобы игнорировать свои проблемы с паранойями и жить под вечной анестезией? Что?

Я заказываю еще один стакан, несмотря на то что бармен косо на меня смотрит. Знакомые взгляды, я ловил их пачками. Обычно они исчезают, когда оставляешь щедрые чаевые.

Пока я вливаю в себя очередной напиток, из-за пульсации в висках меня едва не выворачивает наизнанку. Я со стуком ставлю стакан на деревянную стойку и делаю глубокий вдох полной грудью.

Если я не могу анестезировать мысли, я могу отвлечься, испытав физическую боль. Может, хоть это поможет.

В углу бара сидит довольно шумная троица. Видок у них недружелюбный, и они изрядно пьяны, хоть и меньше меня. Их внушительные габариты делают их идеальными для моих целей.

Я оставляю бармену пятидесятидолларовую купюру и слегка пошатываясь слезаю с табурета. Направляюсь к троице со спокойной улыбкой, и когда я останавливаюсь перед ними, все они поворачиваются с вопросительными взглядами.

Я выбираю того, что ближе всех. Сжимаю правый кулак, замахиваюсь и бью ему прямо в лицо. Удар выходит сильным, его голова откидывается в сторону, а два его друга сыплют проклятиями и спрашивают, какие у меня, нахрен, проблемы.

Я не отвечаю. Торопливо выхожу из бара, чтобы не создавать проблем персоналу. Улица темная, на тротуаре ни души, но для верности я сворачиваю в глухой переулок и жду.

Я успеваю дойти до середины переулка, когда чья-то рука хватает меня за плечо.

— Куда ты, блять, собрался, мудак?

Это тот парень, которому я врезал. Предсказуемо.

Мне тут же прилетает ответный удар — такой силы, что, кажется, я чувствую, как мозг бьется о череп, летая из стороны в сторону. Я пячусь назад; алкоголь, из-за которого я и так едва стоял на ногах, грозит повалить меня на землю.

Он хватает меня за воротник рубашки, удерживая на ногах.

— Не-е, эй, — шамкаю я. — Только не одежду. Она дорогая.

Он хмурится. — Чего?

— Можно я разденусь, прежде чем ты меня изобьешь? Не хочу портить костюм.

— Ебаный идиот, — шипит он, прежде чем снова наброситься на меня.

Я участвовал в паре драк, когда жил во Франции. В совсем немногих, потому что физическое насилие — это не мое. Я получал немало ударов кулаками и ногами, но никогда еще меня не били так сильно, как сегодня. Возможно, потому, что сегодня у меня нет ни малейшего желания защищаться, тогда как в предыдущие разы я не только пытался это делать, но и сам лез в атаку.

Я не жалуюсь. Я позволяю этому здоровяку использовать меня как боксерскую грушу; каждый нанесенный им удар — минус одна мысль в моей голове. Он активирует правильные участки моего мозга — те, что концентрируются на физической боли и отсекают всё остальное.

Я дохожу до того, что, когда начинаю бояться, что с него хватит и он захочет уйти, я отпускаю пару оскорблений, чтобы спровоцировать его продолжить. И он каждый раз ведется, с остервенением набрасываясь на меня во втором, третьем и четвертом раундах.

Я чувствую вкус крови во рту, и что-то течет у меня из носа. Надеюсь, он ничего мне не сломал, потому что тащиться в больницу у меня нет никакого терпения.

— Винс, всё, хватит. Валим отсюда! — окликает его один из друзей из глубины переулка.

Тот толкает меня так, что я рушусь на землю. Я ударяюсь затылком, хотя и пытаюсь смягчить падение в последний момент, и мир вокруг меня становится размытым и дрожащим. На долю секунды мне кажется, что я умираю.

— Пусть это будет тебе уроком, мудак!

Я вытягиваю руку. — Не-ет, постой, постой… — Я лихорадочно придумываю, как бы его обозвать. — Твоя мать — это…

Слова застревают у меня на языке, вылетая в неправильном порядке. Буквы меняются местами и образуют фразы, лишенные всякого смысла.

Выражение лица Винса медленно меняется. Он расправляет хмурый лоб и слегка округляет глаза. — Какие у тебя, нахрен, проблемы?

— Никаких. Продолжай меня избивать, — с трудом выдавливаю я.

Вся ярость исчезает, словно его человечность только что прорвала пелену насилия и выплеснулась наружу. Он смотрит на меня уже не налитыми кровью глазами с побагровевшим лицом, а с таким видом, будто испытывает ко мне жалость.

Я бы посмеялся, будь у меня на это силы. У меня болят даже лицевые мышцы.