Несмотря на это, её семья была рядом и использовала каждую оставшуюся секунду, чтобы побыть с ней. Я ни разу не заходил в палату — из уважения к ним, а ещё потому, что наблюдение за тем, как они теряют мать, постоянно возвращало мои мысли к Гипериону.

Проблема людей, которые вкладывают все свои силы в то, чтобы запереть собственные эмоции и не дать им вырваться наружу, заключается в том, что достаточно малейшего триггера, чтобы их освободить. Я чувствовал, как они брыкаются и мечутся внутри меня, пытаясь вылезти, взорваться и заставить меня сломаться.

Я никогда не чувствовал себя таким хрупким, как в эти три недели. Потому что, прощаясь со Сторми и Рори, я не переставал думать о тех долгих месяцах, потерянных вдали от отца. О том, сколько времени я у нас украл, будучи уверенным, что впереди его бесконечно много. Только для того, чтобы потом потерять его раньше времени.

Сколько времени мы теряем вдали от людей, которые нам дороги, не зная, сколько нам осталось. Жизнь — та ещё сука, вот и всё.

Когда у Марии случался приступ удушья, в дело вступал я: забирал Сторми, чтобы отвлечь её. Вокруг клиники был небольшой сад с густой и ухоженной травой. Сторми носилась из стороны в сторону, называя меня «Дионсус». А я смеялся вместе с ней, про себя молясь о том, чтобы там, в палате на четвертом этаже, её мать не уходила навсегда.

Я пил больше, чем следовало, признаю. Но никогда — на глазах у девочки. Всегда в одиночестве, по дороге домой, в Uber, который в знак благодарности оплачивал отец Рори, Аттикус. Я пытался отказываться, но он упрямее, чем я и обе его дочери вместе взятые.

В ночь на вторник, за несколько часов до восхода солнца, Мария покинула нас.

Сторми плакала так сильно, что Рори начала плакать вместе с ней, потому что просто не знала, как её успокоить.

Она плачет и сейчас, но это более сдержанный плач. Тот тихий плач, когда ты уже выплеснул большую часть боли и настолько устал, что больше не можешь выдавить из себя ни слезинки, даже если внутри её ещё навалом.

После похоронного обряда мы переместились к ним домой. Сторми заставила меня лечь вместе с ней на гамак, подвешенный к дереву в саду в жилом районе неподалеку от Нью-Хейвена, пока знакомые, друзья и родственники приходят выразить им соболезнования.

Мы не разговариваем, просто качаемся, не издавая ни звука. Я не знаю, о чем она думает, но я продолжаю прокручивать в голове речь, которую Рори произнесла во время церемонии.

Она начала с французской пословицы, одной из моих любимых, которую я выучил за время пребывания в Париже, и это стало для меня огромным потрясением.

Меня поразила не только нежность её слов или то, что она прочитала их, не проронив ни слезинки. Это напомнило мне о незнакомке в Париже, в одну из худших ночей в моей жизни. Я стараюсь не слишком часто думать о той девушке, потому что она, возможно, единственная в мире, кто заставил меня захотеть хоть что-то попытаться сделать.

— Дионсус? — зовет меня Сторми.

— Что, малявка.

— Можно тебя кое-о-чем спросить?

— Хоть о двух вещах.

— У меня только один вопрос.

— Тогда спрашивай одну.

— Что там, после смерти?

Дерьмо, я никак не ожидал такого вопроса. Надеялся, она попросит принести ей стакан сока.

— Аполлон, расскажи ей ты, ты же у нас эксперт, — встревает Арес, сидящий в нескольких метрах от нас на траве вместе с остальными.

Хайдес отвешивает ему подзатыльник. — Думаешь, сейчас подходящее время для твоих ебаных шуточек?

— Нет, но либо я пошучу, либо расплачусь, — признается он.

Вся семья знает о Рори, Сторми и их матери. Но сегодня присутствуют только те, с кем девочка познакомилась в вечер показа мод, и кто время от времени продолжал помогать мне работать для неё нянькой: Лиам, Хайдес, Аполлон, Арес и Гермес. Все в элегантных костюмах, сидят гуськом на траве в саду. Это было бы смешно, не будь мы на похоронах.

— Так что же там, после смерти? Где теперь мама? — настаивает Сторми.

Не будь она десятилетним ребенком, я бы ответил ей: «Да откуда мне, блять, знать». Но вместо этого я лежу здесь, изо всех сил пытаясь найти умный ответ, который мог бы её успокоить, но при этом не давал бы ложных надежд.

— Не ври мне, — добавляет она.

Час от часу не легче.

Я облизываю губы и вздыхаю. — Это зависит от тебя.

— От меня? Я же не Бог.

Арес поднимает руку. — Можно ещё одну шутку?

— Нет, — хором отвечаем мы.

Затем я снова поворачиваюсь к Сторми. — Это зависит от тебя в том смысле, что всё зависит от того, где тебе самой хочется её представлять. Когда ты думаешь о маме, где ты её видишь?

Она поджимает губы. Мы лежим валетом. Мои ноги — рядом с её головой, а её… где-то на уровне моего живота, учитывая, что я в два раза выше.

— Наверное, в её любимом месте. В маленьком городке, где она родилась и выросла, и где папа попросил её выйти за него. — Она улыбается. — Они всегда об этом рассказывали. Они познакомились, когда она приехала в город; он подсел к ней в кинотеатре и пытался заговорить с ней под любым предлогом, но мама была слишком стеснительной, чтобы пойти дальше простого приветствия. Когда она вернулась в свой городок, он сделал невозможное, чтобы завоевать её — даже караулил на улочке, по которой, как он знал, она должна была пройти, просто чтобы увидеть её мельком. Думаю, именно в этом месте я её и представляю. Или там, или на балконе нашего дома, где она держала все свои растения. Она обожала цветы, но из-за болезни ей пришлось их оставить, а мы с Рори не особо знали, как за ними ухаживать. Мне нравится представлять её вместе с ними, как она поливает их, разглядывает и гладит, словно они — самое ценное, что есть в мире.

Я с трудом сглатываю, голос срывается. — Ну, значит, она там.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

— Хм. Окей.

Проходит ещё несколько минут тишины и ленивого покачивания в гамаке. Пара друзей Марии и Аттикуса выходит из дома, машет нам в знак приветствия и с нежностью смотрит на Сторми.

— Дионсус, а можно ещё один вопрос?

— Хорошо, что ты говорила, что у тебя их не два.

Я выдавливаю из неё улыбку, за которой следует драматичное закатывание глаз.

— Твои родители оба живы?

Прозвучи это из чьих-либо других уст, это показалось бы бестактным и грубым. Но Сторм — всего лишь ребенок, нуждающийся в понимании, и из её рта ни единого слова не вылетает с неправильной интонацией. Это огромный талант.

Я обмениваюсь взглядом с Аресом, который теперь бледный как моцарелла. Он опустил голову, как будто спросили его.

— Нет. Мой папа умер в прошлом году.

— Ты плакал?

— Немного.

— Всё ещё плачешь?

Теперь Арес навострил уши в мою сторону. Я почти никогда не говорю с ними об этом.

— Да, — признаюсь я.

— А ты не представляешь его где-нибудь, счастливым?

Я качаю головой. — Нет, вообще-то никогда не пробовал. Но думаю, сегодня самый подходящий день, чтобы начать.

Сторми слабо улыбается. — Где сейчас твой папа?

Этот образ поражает меня, как удар молнии. Он возникает в моей голове с такой естественностью, что это выбивает меня из колеи, потому что я понимаю: в глубине души он всегда был похоронен в той части моего подсознания, в которой я отказывался копаться. Как и многие другие вещи, до которых у меня не хватает смелости дотронуться.

— Он наверняка в своей машине, едет по пустынной прибрежной дороге, с опущенным стеклом, и ветер треплет ему волосы. Играет его любимый плейлист со всеми песнями, которые он так любит. На пассажирском сиденье — моя мама. Сзади — мы пятеро. Папа поет Hey Jude группы The Beatles, заменяя имя Джуд на Поси. Потом он ставит Creep группы Radiohead, импровизируя дуэтом с мамой. Я представляю его там, с людьми, которых он любил больше всего на свете, и с тем, что он любил больше всего на свете: с музыкой.

Арес вскакивает на ноги и отходит к тротуару. Хайдес тут же идет за ним, а остальные остаются сидеть с блестящими от слез глазами.