Она смеётся. Её смех с годами совсем не изменился, и я этому рад. Если уж на то пошло, между нами вообще ничего не изменилось. Мы выросли и продолжаем расти — бок о бок. Видимся почти каждый день, почти всегда здесь, на пляже, оседлывая очередную волну.

Мама всё твердит, что мне стоит позвать её вместе поесть мороженого или сходить куда-нибудь в симпатичное место. Я отвечаю, что мы вообще не такие и она всё неправильно понимает. К тому же Хэ-Рин не ест мороженое, если на улице меньше восемнадцати градусов. Такое у неё правило. А я его уважаю. Вот. Да.

Я уже знаю Хэ-Рин так же хорошо, как собственных братьев и сестру. Знаю, что её любимый цвет — синий, что она терпеть не может любые украшения, но никогда не снимает браслет дружбы, который мы купили в одиннадцать лет: много разноцветных бусин и белая ракушка-подвеска. Знаю, что она ненавидит, когда её называют Эйвери, в плохо замаскированной попытке сделать из неё американку, поэтому при других я всегда зову её Хэ-Рин. Знаю, что, если бы ей оставалось жить три минуты и тридцать три секунды, она провела бы их, слушая I Want It That Way группы Backstreet Boys. Знаю, что она терпеть не может собирать волосы в хвост и предпочитает носить их распущенными, что мечтает о волнистых волосах, а не о «прямых, как спагетти». Знаю, что её любимое животное — морской конёк и она мечтает хотя бы раз в жизни увидеть одного вживую. Она презирает американский фастфуд и обожает французскую кухню, а если бы могла, питалась бы одними блинами с утра до вечера.

Хэ-Рин была первой девочкой, которая ни разу не назвала меня «тупым» и никогда не смотрела на меня странно, если я говорил или делал что-нибудь такое, чего она сама никогда бы не сказала и не сделала. Она всегда защищала меня от других, а я защищал её, когда над ней издевались из-за миндалевидных глаз или потому, что её имя якобы «невозможно произнести».

Я прикрываю её спину, а она — мою. Мы идеально уравновешиваем друг друга, у нас отношения на равных.

— Знаешь, мне кажется, сегодня мы так ни одной волны и не поймаем, — бормочет она спустя некоторое время.

Я поворачиваюсь к ней. Солнце уже опустилось низко, готовясь скрыться за горизонтом, и его лучи словно подсвечивают всю её фигуру, окружая золотистым сиянием. Порыв ветра растрёпывает её чёрные, идеально прямые волосы, и одна прядь падает ей на лицо. На мгновение, на крошечную долю секунды, мне хочется протянуть руку и убрать её за ухо. А потом, может быть, немного задержаться пальцами на её щеке.

Но я ведь не могу так сделать, правда? Нет. Боже, нет. Это было бы странно. Конечно, я бы сделал это только потому, что она мне дорога. Чтобы всё было ясно.

Хэ-Рин ложится на доску и устремляет взгляд в небо. Я повторяю, за ней, даже не замечая этого. Только она смотрит вверх, а я смотрю на неё.

Не знаю точно, сколько проходит времени. Мне кажется — три вдоха, но небо уже окрашивается в оранжевый, а вода вокруг нас превращается в жидкое золото.

Когда её глаза останавливаются на мне, я резко отворачиваюсь, избегая её взгляда, и сопровождаю движение совершенно фальшивым кашлем.

— Да ладно, не делай такое лицо, — весело восклицает она, ничего не замечая. — Знаю, ты надеялся поймать несколько классных волн в свой день рождения, но мы ещё можем сделать этот день потрясающим.

— И как?

Хэ-Рин с размаху хлопает ладонью по поверхности воды, окатывая меня прямо по лицу.

— Я-то что сделал? — воплю я, сдерживая смех.

Следует второй залп. На этот раз мой рот открыт, и вкус морской соли заставляет меня кашлять и отплёвываться.

— Надо было сказать, что день и так потрясающий, потому что ты проводишь его со своей лучшей подругой.

— Ну, это само собой. Каждый день с моей лучшей подругой потрясающий.

Хэ-Рин кивает, будто я ученик на экзамене, который только что дал преподавателю правильный ответ.

— Но можно сделать ещё лучше.

— Я тебя боюсь, когда у тебя такой взгляд и такой тон.

— Какой взгляд и какой тон?

— Тот самый взгляд и тот самый тон Хэ-Рин, которая задумала что-то, из-за чего у нас будут неприятности.

— Ты любишь неприятности.

— Твоя правда.

Я всегда её поддерживаю. Нам обоим приходят в голову одинаково идиотские идеи, и ни один из нас ещё ни разу не отказался проверить их на практике. Чаще всего вытаскивать нас из неприятностей приходится Зевсу, сопровождая спасательную операцию бесконечной нотацией в лучших традициях старшего брата.

Хэ-Рин внезапно спрыгивает с доски, застав меня врасплох.

— Пойдём красить волосы.

— Что? Но нам ещё нет шестнадцати…

— И что? Насколько вообще могут что-то изменить два года? Ни насколько. Сделаем это сейчас, в четырнадцать.

Мой мозг не тратит на раздумья ни секунды.

— Я за.

Мы возвращаемся на берег со всех ног, подгоняемые адреналином. Всё это время смеёмся как идиоты, хотя никто не сказал ничего смешного. Просто смеёмся — даже когда бежим к дороге и ждём автобус, который довезёт нас почти до моего дома. Мы без всякого стыда хихикаем и в магазине, причём настолько сильно, что я хватаюсь за полку и роняю с неё с десяток коробок краски для волос.

Покупаем всё необходимое, чтобы осветлить чёрные волосы Хэ-Рин, и идеальный для неё оттенок синего, а потом нужный цвет для меня — голубой. У меня светлые волосы, так что краска должна взяться без особых проблем.

Дома мы начинаем красться на цыпочках, едва переступив порог. План простой: подняться по лестнице и запереться в моей ванной так, чтобы нас никто не заметил. К сожалению, на кухне сидят Арес, Нис и Зевс.

Они останавливают нас мгновенно.

— Эй, ребята, — здоровается Зевс. — Как дела?

— Куда собрались? — тут же добавляет Арес. — Презервативы нужны?

Я разеваю рот. А Хэ-Рин смеётся, будто сама мысль о том, что между нами может происходить что-то подобное, совершенно нелепа.

Нис показывает на неё пальцем и смотрит на меня.

— Не очень хороший знак, сразу говорю.

— Хватит уже со своими пошлостями, — одёргивает его Зевс. Потом прищуривается, изучая меня и мою подругу так, словно судья перед вынесением приговора. — Что вы задумали? Хэ-Рин, останешься у нас на ужин?

— Ты неправильно произнёс. Нужно Хэ… — начинаю я.

Хэ-Рин останавливает меня, схватив за предплечье.

— С удовольствием, спасибо!

Я знаю, что мои братья-занозы ещё не закончили, поэтому мягко подталкиваю её в сторону коридора.

— Почему бы тебе не пойти первой? Я тут кое с чем разберусь и догоню.

Арес и Дионис одновременно поднимают руки и провожают её двумя одинаково ехидными улыбочками. Она не обращает внимания: давно их знает и настолько воспринимает меня исключительно как друга, что, думаю, даже не улавливает половину их намёков на нас двоих.

Когда мы остаёмся одни, первым в атаку идёт Арес.

— Да поцелуй ты её уже взасос, и покончим с этим раз и навсегда.

— Как всегда, сама утончённость, — бормочет Зевс.

— А я с ним согласен, — добавляет Нис.

— Тебя никто не спрашивал, — отрезаю я. — Вообще-то никто никого ни о чём не спрашивал. Хватит!

Арес уже снова открывает рот, но его отвлекает Гера. Сначала я слышу, как она тепло здоровается с Хэ-Рин, а потом появляется у подножия лестницы. Волосы у неё уложены волнами, она даже накрасилась, а одежду, похоже, подбирала тщательнее обычного.

— Куда идёшь? — тут же допытывается Зевс.

Гера поправляет сумочку на плече.

— Прогуляться.

— С кем?

— С подругой.

— Её зовут Дилан, у неё ореховые глаза и самая милая улыбка на всём белом свете, — декламирует Нис, изображая женский голос.

Гера распахивает глаза.

— Ты читал мой дневник?! — визжит она.

Она уже бросается на него, сжав руки в кулаки. Нис запрыгивает на стул и начинает носиться по кухне, прячась за Зевсом, который раскидывает руки и прикрывает его собой.

— Это личное! — продолжает она, пытаясь до него добраться. — Ты не имеешь права рыться в моих вещах, это не твоё дело! Как ты вообще посмел? Боже, Нис, клянусь, я тебя…