Мы идём через школьный двор. Здесь стоят огромные деревья с очень зелёными, блестящими листьями, и, если прищуриться, можно заметить маленьких птиц, сидящих на ветках. Я сосредотачиваюсь на них, а не на других детях, которые идут рядом с нами вместе со своими родителями.

Теперь я уже боюсь, что другие могут понять, что я тупой, просто посмотрев на меня, даже если я буду молчать и вообще не двигаться.

Папа оставляет меня перед дверью класса, где всё кипит: дети меняются местами, ножки стульев скребут по полу, вокруг стоит весёлый гул голосов. Он наклоняется ко мне, чтобы оказаться ближе к моему лицу, но при этом остаётся так, чтобы остальные его не видели.

— Удачи, чемпион.

Когда я пытаюсь отвернуться и войти, он меня удерживает.

— Поси?

— Да?

Может, он скажет, что передумал и мне не нужно идти в школу, что я могу вернуться с ним в машину, петь его стариковские песни, а потом мы, может быть, даже поедем на пляж плавать.

— «Возьми грустную песню и сделай её лучше». Помни об этом.

Какой бы красивой ни была эта фраза, я совершенно не понимаю, как мне это сделать. Печальная мелодия и грустные слова всё равно остаются тем, чем были. Так же как я остаюсь ребёнком, над которым все смеются.

Я оглядываюсь, высматривая свободные места. Надеюсь, найти пустую парту, которую не придётся ни с кем делить. Проверяю один раз, второй, потом ещё — до пяти раз, — прежде чем с разочарованием понимаю, что таких нет.

Остаётся только решить, кто из детей без соседа по парте выглядит наименее злым.

Вдруг одна рука взлетает вверх и начинает яростно размахивать.

— Поси!

Знакомый голос.

Я нахожу глазами лицо, которому он принадлежит. Два миндалевидных глаза и водопад блестящих чёрных волос.

Хэ-Рин?

Когда наши взгляды встречаются, она хлопает ладонью по свободному стулу рядом с собой.

— Иди сюда!

Пока я подхожу, не веря, что мне настолько повезло, я начинаю это чувствовать. Моя грустная песня становится веселее. Именно об этом говорил папа.

— Мы будем учиться в одном классе? — восклицаю я, садясь рядом.

Её глаза сияют.

— Похоже, что да! Ты рад?

Я уже собираюсь ответить, что да, конечно, да, я так счастлив, что сердце вот-вот лопнет у меня в груди, но вмешивается один мальчик. У него каштановые волосы и кожа белая, как молоко. Он хмурится, разглядывая меня, и я сразу начинаю ждать худшего. Он обращается к Хэ-Рин, даже не удостоив меня приветствия.

— Ты точно хочешь сидеть с этим? Мой лучший друг учился с ним в начальной школе и говорит, что он вообще какой-то странный!

Хэ-Рин даже не моргает.

— Мне плевать и на тебя, и на твоего друга.

— Ещё пожалеешь, если меня не послушаешь! — настаивает он. Потом показывает на парту позади своей, где одна сидит девочка. — Пересядь к Стелле, я её знаю. С ней тебе будет лучше.

Я опускаю голову, нервно перебираю пальцами на коленях и заставляю себя думать о хороших воспоминаниях, чтобы отгородиться от этой унизительной ситуации.

Я вздрагиваю, услышав удар.

Хэ-Рин стоит на ногах, всё ещё прижав сжатый кулак к синей столешнице. Наклонившись к нашему однокласснику, она смеряет его взглядом с головы до ног, а лицо у неё пунцовое.

— Поси — мой лучший друг! Не смей говорить о нём ничего плохого, понял? Оставь нас в покое!

Каждое слово она произносит таким серьёзным, низким тоном, что замолкают даже другие дети вокруг нас. Мальчик, которому всё это адресовано, поднимает руки и отступает.

— Ладно, — запинается он. — Ладно.

Но, когда он снова поворачивается к нам спиной, то наклоняется к соседу по парте, и я слышу их разговор.

— Они оба психи, — бормочет один.

— Ага. Лучше держаться подальше от обоих.

Я ухмыляюсь, совершенно не способный обидеться. Особенно потому, что Хэ-Рин ведёт себя так, словно ничего вообще не произошло: достаёт пенал и дневник и аккуратно раскладывает их перед собой.

А я смотрю на неё. Смотрю, как заворожённый, словно… тупой, да.

Я понимаю это день за днём. В течение своего первого года в средней школе, когда ладони больше не потеют перед тем, как я выхожу из папиной машины. Когда я больше не медлю, прежде чем попрощаться с ним и мамой. Когда одноклассники всё ещё смеются надо мной, но мне уже всё равно. Потому что у меня есть Хэ-Рин, которая защищает меня и играет со мной, а иногда одна настоящая подруга стоит больше, чем множество тех, кому ты на самом деле не нужен.

Я понимаю, что грустная песня всё равно остаётся грустной песней: нельзя изменить её мелодию и слова так, чтобы она стала счастливой. Но рядом может быть кто-то, кто будет петь её вместе с тобой, улыбаясь.

Именно этим она для меня и является.

Глава 3. НУЖНАЯ ВОЛНА

Чтобы спасти его от Кроноса, Рея притворилась, будто родила жеребёнка, а своего настоящего сына, Посейдона, спрятала среди стада овец. Арна, дочь Эола, бога ветров, стала его кормилицей, а затем его воспитали Тельхины — девять братьев с собачьими головами и рыбьими хвостами вместо нижней части тела, владевшие искусством обработки металла и кузнечным ремеслом. Именно они создали для Посейдона орудие, которому суждено было стать его символом: трезубец.

Посейдон

Я люблю в сёрфинге всё.

Холод, который пробирается под гидрокостюм у запястий и шеи. То, как ледяная океанская вода ударяет в меня, заставляя вздрагивать. Я люблю запах воска, которым натираю доску: и тот, что пахнет кокосом, и тот, от которого тянет парафином.

Люблю лишь, пристёгнутый к моей лодыжке, даже несмотря на то, что он всегда немного тянет.

Люблю мгновения перед тем, как зайти в воду, когда нужно читать волны и ждать подходящего момента. Он никогда не бывает идеальным, но лезть в воду сразу и бросаться очертя голову — ошибка, которую я усвоил ещё на своём самом первом занятии.

Люблю, как океан сопротивляется, как вода разбивается о мои колени, не пускает меня вперёд и тянет доску назад. Потому что благодаря этому я ещё сильнее ценю момент, когда он наконец вспоминает, как сильно я его люблю, и перестаёт сопротивляться моему движению.

Мне нравится и лайн-ап. Когда сидишь на доске, свесив ноги в воду, и ждёшь идеальную волну. Это тихий, одинокий, почти священный момент. И я люблю его ещё сильнее, когда рядом со мной Хэ-Рин. А это бывает в девяноста девяти процентах случаев.

Сегодня днём Тихий океан, кажется, не собирается дарить нам ни одной волны.

Мы с Хэ-Рин сидим на досках уже столько, что мой мозг успел зарегистрировать это время как вечность.

— Ты бы предпочёл съесть ту мерзкую водоросль, которая плавает перед нами, или чтобы я перевернула тебя вместе с доской?

Я закатываю глаза.

Прошло уже пять лет с тех пор, как она начала эту свою игру. Хотелось бы сказать, что в какой-то момент она прекратила и мы спокойно зажили дальше, не подвергая меня пыткам, но ничего подобного. Я всё ещё застрял в игре, которую мы начали в девять лет и которая сегодня, когда нам уже по четырнадцать, продолжает идти как ни в чём не бывало.

— Даже в мой день рождения не можешь оставить меня в покое?

Хэ-Рин не отвечает. Одним быстрым движением она сталкивает меня вниз. Я слишком расслабился, хотя и подозревал, что она именно так и сделает, и в результате ухожу под воду, а лишь дёргает меня за лодыжку.

Я выныриваю, отплёвываясь.

— Засранка.

— С днём рождения, Поси!

Я снова устраиваюсь на доске, теперь ближе к ней, а потом яростно трясу головой, забрызгивая её водой. Хэ-Рин хихикает и даже не пытается прикрыться.

— Ещё два года — и мы сможем покрасить волосы, — напоминаю я ей.

Это наша обязательная фраза на каждый день рождения.

Ещё три года и… Ещё четыре года и… Ещё пять лет и…

— На этот раз ты даже правильно вычел.

— Я посчитал на пальцах той руки, которую ты не видишь.