Он бросает на меня взгляд.

— Ты не тупой, Посейдон. Ты просто любопытный и очень часто идёшь на поводу у своего любопытства: там, где другие остановились бы на вопросе, ты обязательно ищешь ответ.

Я киваю, обдумывая его слова.

— Как тогда, когда я укусил кусок мыла для рук?

Он улыбается.

— Например, да.

— Или когда я отрезал волосы кукле Геры, потому что хотел посмотреть, отрастут ли они снова, как наши?

— Ну, это был вполне законный вопрос, а не глупость. Ты просто провёл эксперимент.

— Но мне всё равно не стоило этого делать…

— Зато ты потратил свои накопленные деньги, чтобы купить ей новую куклу.

— Точно. Значит, я тупой, но добрый?

Теперь он смеётся — от души, — сворачивая на улицу, которая ведёт к нашему дому. Длинную жилую улицу, по обеим сторонам которой стоят маленькие разноцветные домики и тянутся сады с деревьями и цветами.

— Ты не тупой. И да, ты добрый.

— Пап?

— Что, сынок?

— А в шестнадцать мне можно будет покрасить волосы в голубой?

Глава 2. «ЭЙ, ПОСИ»

Посейдон — бог спокойных вод, медленных течений и безопасных гаваней. Моряки молились ему не только о том, чтобы избежать его гнева, но, и чтобы он даровал попутный ветер. Ведь это бог, способный предпочесть ярости спокойствие.

Посейдон

— Я не хочу в школу, — повторяю я. — Я хочу на пляж, плавать!

Папа замирает у раковины с намыленной тарелкой в руке. А мама вздыхает. Устало, как человек, который слышал одну и ту же жалобу уже слишком много раз, хотя я не виноват в том, что мои одноклассники были злыми и постоянно меня отталкивали.

Тейя подходит ко мне и опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

— Милый, если кто-то будет тебя обижать, ты звонишь мне, и я пойду и разобью ему мор…

Папа тут же бросается к нам, вытирая намыленные руки.

— Любимая, может, сменишь меня там? Я сам поговорю с Поси.

Она кривится, пожимает плечами и отходит.

Папа наклоняется ко мне. Как бы сильно я ни любил маму, иногда она бывает очень порывистой и говорит слишком резко. Гиперион — её полная противоположность: там, где она заряжает нас энергией и вытаскивает наружу смелость, о существовании которой мы сами не подозревали, он дарит спокойствие — особенное тепло, которое я чувствую прямо в груди, там, где бьётся сердце.

Мама — это чувство, которое, как мне кажется, я испытаю, когда наконец оседлаю те огромные волны, на которых сейчас катаются взрослые. Папа — это чувство, когда лежишь на воде и позволяешь ей качать тебя, пока плывёшь на спине.

— Малыш, в чём проблема?

Я опускаю голову.

— Проблема в детях, с которыми я буду учиться.

Он вздыхает.

— Сегодня у тебя первый день в средней школе. Скорее всего, многие одноклассники будут новыми, и у тебя появится возможность начать всё сначала. Может быть, всё пройдёт хорошо, как думаешь? Вдруг тебя ждёт приятный сюрприз.

— Я не очень в это верю, пап.

— В этот раз мы не позволим повториться тому, что уже было, — восклицает мама, размахивая мокрым половником. В воздух летят хлопья мыльной пены. — Будем действовать сразу. Если понадобится, я сама пойду домой к родителям этих невоспитанных сопляков, которые считают себя крутыми, потому что строят из себя грёбаных хули…

Папа кашляет так громко, что я не слышу окончания фразы.

За время начальной школы меня трижды переводили из класса в класс, чтобы я мог уйти от детей, которые надо мной издевались. Было грустно понять, что, куда бы я ни попадал, меня всё равно продолжали высмеивать.

Уже в первый месяц мне дали прозвище, от которого я так и не смог избавиться. Из Посейдона я превратился в Тупейдона. Что бы я ни сказал или ни сделал, в ответ обязательно слышались смешки и насмешки, а на меня смотрели со злобой — даже некоторые родители.

Сколько бы мама с папой ни пытались говорить с учителями, никто из них так и не вмешался по-настоящему.

Зевс и Гера тоже старались мне помочь, оставаясь рядом, когда у них была такая возможность. К сожалению, от этого стало только хуже, потому что теперь я был не просто тупым ребёнком, а тупым ребёнком, которого защищают брат с сестрой.

Я не знаю, правда ли я такой тупой, как все говорят, но иногда, когда произношу свои мысли вслух, люди смотрят на меня странно. Просто мне требуется больше времени, чем другим, чтобы понять, как что-то сделать, или разобраться в предмете, который многим даётся совсем легко.

— Ты не можешь не ходить в школу, малыш, — тихо говорит папа, почти так, словно ему самому жаль это произносить. — Просто попробуй и рассказывай нам, как всё проходит. Мы будем реагировать с первого же дня и сделаем всё возможное, чтобы следующие годы были для тебя счастливее.

Я всё равно не очень верю его словам: он всегда видит в людях хорошее. Так однажды сказала мама, и с тех пор я понял, насколько это правда. У папы огромное сердце и такая доброта, которая, кажется, не исчезает даже рядом с людьми, обращающимися с ним ужасно.

Папа решает отвезти меня в школу один, но перед тем, как я сажусь в машину, ко мне подходит Зевс и взъерошивает волосы. Это самое близкое к объятию, на что способен мой старший брат. Он не из тех, кто любит открыто проявлять чувства. Он совсем не такой, как Гера, в которой столько любви, что я не помню ни одного дня, когда она меня не приласкала.

Когда мы трогаемся, начинает играть моя любимая песня из папиной коллекции. Первые ноты Hey Jude группы Beatles заполняют салон и всё-таки заставляют меня улыбнуться.

Папа запевает во весь голос, заменяя имя Джуд на Поси.

— Эй, Поси, не бойся…

Я не удерживаюсь от смешка.

— Ну пап!

Он только прибавляет громкости и продолжает орать песню, фальшивя на каждом слове, но ни на секунду не переставая улыбаться. Когда мы останавливаемся на светофоре, женщина в соседней машине смотрит на нас, слегка округлив глаза. Папе всё равно. Наоборот, он хватает меня за руку и начинает размахивать моей рукой в воздухе в такт мелодии.

— Давай, пой со мной!

Я начинаю нерешительно, потому что сегодня никак не могу заставить себя быть в хорошем настроении. Мне не хочется получать этот маленький кусочек счастья, если потом всё равно придётся пять часов сидеть взаперти в классе, где меня называют «тупым».

Но папина радость заразительна, и проходит совсем немного времени, прежде чем мы уже оба поём во весь голос и машем руками.

Когда последние ноты песни затихают, мы уже припаркованы в нескольких шагах от моей школы. Я обеими руками вцепляюсь в ремень безопасности, ладони вспотели, сердце колотится. Папа отстёгивает свой ремень и поворачивается ко мне, удобно откинувшись на сиденье, словно это кресло.

— Знаешь, Пол Маккартни написал Hey Jude, чтобы поддержать сына Джона Леннона, когда его родители переживали очень тяжёлый развод. Пол хотел подбодрить Джулиана — Джуда — и не дать ему утонуть в грусти и боли. Очень добрый поступок, правда?

Я киваю.

Меня всегда поражает, что папа не просто любит какую-нибудь песню и слушает её: он обязательно ищет смысл текста и разыскивает интервью, чтобы узнать о ней побольше.

— Больше всего мне нравится строчка: «Возьми грустную песню и сделай её лучше», — продолжает он. — Мне нравится, как она подталкивает тебя взять неприятную ситуацию и обратить её себе на пользу, понимаешь? С чем бы тебе ни пришлось столкнуться в жизни, не закрывай сердце для надежды. Ищи её внутри себя, в людях, которые тебя любят, в маленьких хороших вещах — и сделай своим щитом от грусти.

— Да. Хорошая мысль.

Он улыбается.

— Как насчёт того, чтобы взять её себе?

Я хочу быть смелым ради папы и мамы. Но всё равно мне кажется, что я никогда не перестану в них нуждаться, даже когда вырасту.

— Проводишь меня до двери? — шепчу я.

— Конечно, Поси. Без вопросов.