— Тогда можем дружить.

Некоторое время мы молчим. Мама подходит проверить, всё ли у меня хорошо, и ласково улыбается Хэ-Рин, а потом одними губами показывает мне, что я должен рассказать ей, кто это и как мы познакомились.

Время от времени Хэ-Рин снова предлагает мне сыграть в свою ужасную игру, после которой я получаю ещё одну выдранную прядь и пригоршню песка в желудке.

Когда она наконец даёт мне немного передохнуть, я пользуюсь моментом, чтобы удовлетворить любопытство. Показываю на её волосы.

— А что это за голубая прядь? Крутая.

Она берёт её в руку и поглаживает с довольной улыбочкой.

— Нравится? Вообще-то она ненастоящая. Крепится заколкой, потому что мама и бабушка говорят, что я ещё слишком маленькая, чтобы красить волосы в синий.

Я таращу глаза.

— Ты хочешь синие волосы? Но ни у кого не бывает синих волос. Таких вообще не существует!

— Синий — мой любимый цвет, и я хочу такие волосы. Не чёрные. Чёрный — грустный.

— А мне нравится бирюзовый. Или голубой.

— Тогда тебе надо сделать волосы бирюзовыми. Или голубыми.

Несколько мгновений мы молча разглядываем волосы друг друга.

— А со скольких лет тебе разрешат их покрасить? — спрашиваю я.

— С шестнадцати.

Я протягиваю ей руку и обещаю:

— В шестнадцать покрасим волосы вместе.

— Синяя голова, — заявляет она.

— Голубая голова. Или бирюзовая, — соглашаюсь я, хотя уже не так уверенно.

Хэ-Рин изо всех сил стискивает мою руку — чего и следовало ожидать. Чёрт, да сколько же силы в этой девчонке. Почти столько же, сколько в двух пальцах Зевса, которыми он хватает нас за уши, если мы делаем что-нибудь не так.

— По рукам. Теперь ты обязан быть моим другом ещё…

— Восемь лет, — выпаливаю я.

— Сколько тебе лет?

— Девять.

— Мне тоже. Шестнадцать минус девять — семь. Семь лет, Поси.

Ой. Точно. Я не силён в математике. Цифры меня путают.

Иногда я спрашиваю маму и папу, не тупой ли я, особенно когда понимаю слова буквально и задаю вопросы, от которых все вокруг разевают рты. Мой брат Зевс всегда взъерошивает мне волосы и отвечает, что нет. Ему очень нравится говорить, что я из тех, кто вместо вопроса «почему?» задаётся вопросом «а почему бы и нет?». Я не знаю, хорошо это или нет, комплимент ли — это вообще, но в нашем доме слово «тупой» строго запрещено.

Хэ-Рин не похожа на других детей. Она не говорит, что я тупой только потому, что я неправильно вычел.

— Ты бы предпочёл, чтобы я на минуту засунула твою голову под воду или чтобы я закопала тебя на пляже по шею на целый час?

На этот раз я смеюсь. И с радостью позволяю своей новой странной подруге засыпать меня песком. Я даже помогаю ей выкопать яму, в которую потом сяду. Её мама подходит проверить, всё ли в порядке и не мешает ли мне её дочь.

Когда я уже намертво застрял в песке и наружу из золотистого слоя вокруг меня торчит только голова, мой взгляд устремляется к морю. Один сёрфер ловит волну, раскинув руки и удерживая тело в идеальном равновесии.

Хэ-Рин это замечает.

— Ты тоже хочешь так?

— В следующем году мама с папой запишут меня на занятия. Инструктор сказал, что я пока слишком щуплый и, если ещё немного подождать, у меня, возможно, будет лучше получаться.

— А я занималась сёрфингом в Сан-Франциско.

Я резко поворачиваюсь к Хэ-Рин.

— Что?

— Я начала в семь лет. Я довольно хорошо умею.

— Вау.

Не знаю, что ещё сказать; если честно, я немного завидую тому, что она уже начала, а я ещё нет.

— Я тебя подожду, и будем кататься вместе.

От её слов я улыбаюсь так широко, что начинают болеть мышцы лица. Оглядываю песок вокруг себя.

— А почему бы нам не закопать ещё и мою голову?

Хэ-Рин распахивает свои миндалевидные глаза.

— Ты умрёшь! Под песком невозможно дышать.

— А, точно. Ладно. Тогда до ноздрей.

Она разражается смехом. И снова кажется, будто звенит тысяча маленьких колокольчиков.

— Ты завтра опять будешь здесь, на пляже? — спрашивает она.

Я киваю.

— Ещё поиграем?

— Хорошо.

— Спасибо.

— Только никаких странных вопро…

— Ты и так знаешь, что я буду их задавать. Так что сам рискуешь.

Когда солнце начинает опускаться и небо окрашивается в оранжевый, папа приходит за мной, чтобы ехать домой. Он единственный, кто всегда меня ждёт. Моим братьям и сестре не очень нравится проводить время на пляже: Зевс всё время сидит в тени и читает, а Гера изо всех сил старается загореть. Дионис сидит под зонтиком — в кепке, солнечных очках и весь обмазанный солнцезащитным кремом, — с такой огромной кислой миной, что даже мороженое не способно её стереть.

Это я готов проводить каждый час своей жизни, стоя ногами в воде, и папа делает всё возможное, чтобы я был счастлив. Поэтому, даже когда остальные уже уходят, он остаётся со мной, и домой мы возвращаемся вдвоём. Ритуал всегда один и тот же: он смывает с меня весь песок, который успел забиться во все части тела, включая уши и нос, хорошенько вытирает меня, потом усаживает на пассажирское сиденье и сам пристёгивает ремнём.

От пляжа до дома всего одиннадцать минут на машине, но мне всегда хочется, чтобы время замедлилось. Отчасти потому, что я хочу ещё немного сохранить на себе запах соли, а отчасти потому, что быть рядом с папой — самое простое на свете.

Он включает радио и ставит свои песни, напевая себе под нос, если только в этот момент не задаёт мне какой-нибудь вопрос. Всегда один и тот же диск, который он записал сам из всех своих любимых песен.

Мне кажется, у меня самый потрясающий папа на свете. Иногда странно так думать, потому что он не мой настоящий отец. Мне объясняли это получше, но, если коротко: мой настоящий отец был другим человеком, а мама и папа усыновили меня, потому что они были лучшими родителями и любили меня.

Но мне всё равно. Гиперион и Тейя официально мои родители уже три года, и эти три года были очень счастливыми. Они разрешают мне ходить к морю, ждут, если я хочу искупаться ещё один, самый последний раз, помогают смывать водоросли, которые липнут к телу, покупают мне много мороженого и помогают с учёбой, ни разу не теряя терпения, когда моему мозгу трудно поспевать за всей информацией.

Жизнь с ними прекрасна, как запах океана.

— Хорошо сегодня провёл время?

Я смотрю на его профиль. Когда мы едем вместе, я всегда поворачиваюсь к нему и разглядываю его, пока он ведёт машину.

— Да.

— А кто та девочка, с которой ты всё время был?

Я прикладываю огромные усилия, чтобы правильно вспомнить произношение её имени, хотя её здесь нет, она всё равно не услышит и не сможет обидеться.

— Хэ-Рин! Она переехала сюда с мамой и бабушкой. Она кореянка!

Он улыбается.

— Красивое имя.

— Правда? Странное, как наши.

Он на мгновение запинается.

— Наши имена не странные, эй.

— Меня зовут Посейдон, — напоминаю я ему. — А тебя Гиперион. Маму — Тейя. А про Зевса я вообще молчу…

— Если бы ты только знал, что существуют ещё люди по имени Кронос и Уран… — бормочет он так тихо, что мне кажется, будто я ослышался. — В любом случае я рад за тебя. Думаешь, ещё увидишься с ней? Хочешь пригласить её поиграть к нам домой?

— Думаю, да. Я при ней столько глупостей наговорил, а она ни разу не назвала меня «тупым». Она классная.

Красный свет светофора дарит нам ещё несколько минут. Папа пользуется этим, чтобы погладить меня по щеке.

— Конечно, она не назвала тебя этим плохим словом. Ты не тупой.

— Не тупой… — неуверенно повторяю я. — Пап?

Машина плавно трогается.

— Да?

— Тогда почему некоторые говорят, что я тупой?

— Потому что люди не всегда бывают добрыми, и ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как не обращать на них внимания.

— Но иногда я ведь делаю глупости, правда? Иногда я что-то говорю или делаю, а другие дети смотрят на меня так, будто я инопланетянин. Я правда так странно себя веду?