Зевс ищет взглядом меня и Ареса.

— Вы двое не хотите помочь?

— Нет, неохота… — отвечает Арес.

Я сглатываю.

— А я занят.

Когда Гера на кого-то злится, лучше не вмешиваться. Она самый добрый человек на свете, но способна превратиться в настоящего демона.

— Как бы там ни было, — Зевс оттесняет нашу сестру подальше, — одна с парнем ты не пойдёшь. Я буду держаться на расстоянии и прослежу, чтобы всё было в порядке.

Это мгновенно отвлекает её от вторжения Ниса в личную жизнь.

— Что? Даже не мечтай. Мне не нужна нянька. И я не хочу, чтобы ты ходил за мной и шпионил!

Он скрещивает руки на груди и смотрит на неё сверху вниз. Зевс старше всех нас, хотя и ненамного, но, когда мамы с папой нет, сам берёт на себя роль родителя. Они его об этом никогда не просили — ему это просто свойственно. Арес говорит, что он всего лишь долбаный помешанный на контроле зануда, а Нис «полностью подписывается». По-моему, Зевс просто заботливый.

— О да, Лиззи. Ты меня не переубедишь. Вот увидишь, ты даже не заметишь, что я рядом.

— Зевс, ну пожалуйста! Дилан хороший человек.

— Парни в таком возрасте думают только об одном.

— Это правда, — соглашается Арес, жуя бутерброд с открытым ртом. — О сексе. Я знаю, потому что сам думаю об этом каждый день, каждую секунду, каждое мгновение…

Зевс поднимает руку.

— Всё, хватит. Мы поняли.

— Неправда, — вмешиваюсь я. — Я думаю и о других вещах.

Все поворачиваются и молча смотрят на меня.

Нис вздыхает.

— Мы знаем, Поси. Ты живёшь в своём мире рыб и водорослей.

— А вот Дилан наверняка нет, — снова идёт в наступление Зевс, теперь уже преследуя Геру, направляющуюся к входной двери. — Поэтому я иду с тобой. Нравится тебе это или нет. А если попробуешь сбежать — позвоню папе.

— Ты невыносимый, клянусь. Ну разве можно…

Её голос обрывается хлопком входной двери: они оба уже снаружи.

Арес и Нис хихикают как дети. Но отвлеклись они ненадолго: драма с Герой закончилась, и теперь их внимание снова переключается на меня и Хэ-Рин. Чёрт.

— Итак, возвращаясь к… — начинает Арес.

— Нет. Оставьте меня в покое.

Я сбегаю прежде, чем они успевают добавить хоть слово. Взлетаю по лестнице почти через три ступеньки и спотыкаюсь, как назло, прямо на последней.

Хэ-Рин уже в моей ванной и раскладывает всё, что понадобится нам для окрашивания волос.

Её телефон лежит на раковине и играет её любимую песню Backstreet Boys. Она двигается в такт и время от времени подпевает, пока готовит осветляющий состав и размешивает его в маленькой миске. А моя голубая краска, похоже, уже готова.

Я прислоняюсь к дверному косяку и несколько секунд наблюдаю за её маленьким представлением.

— Ты бы предпочёл попробовать на вкус крем-краску или покрасить в голубой ещё и брови?

Она застаёт меня врасплох.

Сердце будто проваливается куда-то в груди. Она заметила, что я за ней наблюдал? Если да, её это совершенно не волнует. Она продолжает заниматься своим делом, даже не удостоив меня взглядом.

— Ну? Мне опять самой выбирать за тебя?

Если честно, все эти годы почти всегда так и было. Хэ-Рин задавала мне очередной абсурдный вопрос, я не мог решить, что ответить, и тогда она выбирала вместо меня. Самое смешное — она всегда выбирала именно то, что, как я в глубине души понимал, выбрал бы и сам.

Сегодня происходит то же самое.

— Ладно, красим брови. В конце концов, они должны подходить к волосам, правда?

Я сажусь на закрытую крышку унитаза, смирившись со своей судьбой.

— Знаешь что? Можно ещё покрасить в голубой волосы под мышками.

Поднимаю руку и разглядываю густые светлые волосы.

— Да. Мне нравится эта идея.

Хэ-Рин смеётся и берёт первую из двух кисточек для окрашивания, которые мы купили.

— Хорошо. Начинаем.

У нас нет никакого опыта, но Хэ-Рин старается изо всех сил. Она разделяет мои волосы на несколько секций и наносит краску с таким сосредоточенным выражением лица, что я убеждаю себя: результат будет идеальным. Она касается меня осторожно; иногда кладёт свободную руку мне на плечо, пока другой кисточкой промазывает волосы. Иногда проводит ладонью по волосам, просто чтобы равномерно распределить краску.

И впервые её прикосновения ощущаются вот так.

Впервые её руки на мне заставляют меня с трудом сглатывать и чувствовать какое-то странное волнение в животе.

К волнению в животе мне не привыкать. Такое бывает, когда я ем слишком много молочного или смешиваю какую-нибудь странную еду, вроде хот-догов со сливками.

— Не двигайся, теперь брови, — шепчет она.

Хэ-Рин обхватывает меня рукой за шею, заставляя запрокинуть голову. Она возвышается надо мной и наклоняется ближе, внимательно разглядывая моё лицо. Потом собирает остатки краски и указательным пальцем размазывает её по моим бровям.

Она так близко, что кончик её носа почти касается моего.

Я вздрагиваю, и не думаю, что она этого не заметила.

Но она выглядит совершенно невозмутимой, безразличной, будто в происходящем нет ничего необычного.

Что со мной?

Я задерживаю взгляд на её губах в форме сердечка — и внутри снова всё проваливается. Это гораздо хуже, чем когда я объедаюсь моцареллой. Да. С Хэ-Рин… дело точно не в лактозе. Почему я так себя чувствую?

Может быть, я просто никогда не был настолько близко к девушке. Она единственное существо женского пола, которого я знаю за пределами своей семьи. Я не хочу испортить нашу дружбу только из-за своего любопытства.

Мне нужно успокоиться.

Я прочищаю горло, и мы меняемся местами. Я поворачиваюсь к ней спиной, делаю несколько глубоких вдохов, а когда снова подхожу к ней, то уже становлюсь прежним Поси. Сначала мы осветляем её волосы, потом я наношу краску.

Краска летит во все стороны: за пределами воды я полный неумеха. Будто моё тело создано для жизни в океане, а на суше теряет всякую способность приспосабливаться.

Мы отмываем всё как можем, а потом встаём рядом перед большим зеркалом над раковиной.

У неё голова тёмно-синяя.

У меня — голубая. Хотя нет, скорее бирюзовая.

Несколько минут мы молча и предельно серьёзно разглядываем себя. А потом одновременно взрываемся смехом.

— Твоя мама и бабушка запретят тебе со мной видеться.

— А Тейя скажет, что мы выглядим потрясающе.

— Правда, моя мама именно такая.

— Гиперион и Зевс нас отругают, — продолжает она.

— А Арес будет над нами издеваться.

— А Нис, как обычно, сделает скучающее лицо.

— Я даже почти жду этого с нетерпением.

Мы внимательно рассматриваем друг друга в зеркале.

— Тебе нравится? — спрашиваю я.

— Очень. А тебе?

— Мне тоже. Тебе идёт.

Она улыбается.

— Я вообще-то про твои волосы. Тебе твои нравятся?

Я чувствую, как лицо вспыхивает.

— А. Точно. Какой я тупой…

— Эй, мы не говорим это слово, помнишь?

Я встряхиваю волосами. От них пахнет краской и какой-то химией. И почему-то мне это нравится.

— Я их обожаю. Думаю, больше никогда в жизни не сменю цвет. Буду красить волосы в бирюзовый всегда.

— Всегда?

Я встречаю её тёмные глаза в зеркальном отражении.

— Да. Всегда. А что я такого сказал?

— Ничего. Просто «всегда» звучит слишком уж сильно. Рано или поздно тебе надоест.

— Мне никогда не надоест этот цвет, — бормочу я.

— А я?

Её вопрос застаёт меня врасплох.

— А почему ты должна мне надоесть? Ты моя лучшая подруга.

— Навсегда?

Я с трудом сглатываю. Мне хочется, чтобы между нами было это «навсегда», но я уже не уверен, что хочу, чтобы всё оставалось так же, как было до сих пор.

Я вымученно улыбаюсь.

— Навсегда.

Она кивает, снова надевая на себя тот самый суровый вид, который отличал её с первой секунды нашего знакомства.

— Отлично. А теперь пойдём вниз и посчитаем, сколько шуточек про нас отпустит Арес.