— Что ж, перед твоим секретарём как раз и стояла личная задача восполнить этот недостаток опыта.

Реми резко вскочил на ноги и принялся мерить шагами комнату. Его тяжёлая, взвинченная тень, то и дело мелькавшая за планшетом, ослабила удушающую хватку в моём горле.

Отец не выказал возмущения и уж тем более не вспылил так, как это сделал Реми. Он молча разглядывал меня несколько секунд, взвешивая услышанное, а затем полностью перешёл на русский язык:

— Возвращайся домой, Фэй. — На этот раз в его голосе не осталось и следа показной отцовской нежности. Говорил Валентин Коваленко — глава одной из самых влиятельных биотехнологических корпораций мира, ядовитый паук, плетущий паутину в полумраке. — Тебе кажется, будто ты знаешь жизнь и способна сама принимать решения, но это самообман. Теперь я вижу, что слишком оберегал тебя, и это заставило тебя довериться тем, кому не следовало. Черные Клыки обходятся с тобой мягко лишь до тех пор, пока не осознают: то, кто ты есть, и то, на что ты способна, может стать началом конца их превосходства. И если не они, то это сделает любая другая стая, потому что ни один зверь не отдаст власть добровольно — носит он человеческую кожу или волчью шкуру.

Его картина мира была настолько чужда моей, что в этот миг благодаря разделявшему нас расстоянию всё наконец встало на свои места. Что-то окончательно щёлкнуло внутри, одним махом стерев и внутренний конфликт, и тревогу.

Тяжесть разом покинула тело, принеся почти физическое… освобождение. По ту сторону стола Реми замер и вскинул на меня взгляд. Он уловил эту перемену.

Я ответила отцу мягкой улыбкой, прекрасно понимая, что он расценит её как вызов.

Мне жаль тебя, papa. Искренне жаль.

— Ты бы позволил распороть меня от макушки до пят, если бы это принесло ответы, которые ты так ищешь. А шифтер скорее сдохнет, чем позволит кому-то причинить вред своему детёнышу.

Именно это и произошло четырнадцать лет назад.

Пальцы отца, лежавшие на ежедневнике, побелели от напряжения.

— Не вынуждай меня прибегать к жестким мерам, Фэй.

Моя улыбка стала только шире:

— Я не вернусь. И если когда-нибудь решу, что мне есть что тебе сказать, я свяжусь с тобой сама.

Я нажала кнопку сброса прежде, чем он успел открыть рот. Экран погас. Поймав собственное отражение в тёмном стекле, я опешила: на моем лице не было ни страха, ни слёз. На меня смотрел человек, который сделал окончательный выбор и был готов встретить любые его последствия. Я выглядела до смерти уставшей — и непоколебимой.

Интересно, что подумал бы отец? Решил бы, что я тоже прячусь за выверенной маской, прямо как он?

— Фэй? — Реми опустился на колени передо мной и потянул меня за руки, разворачивая стул к себе. — Ты в порядке? Что он тебе наговорил?

— Ничего неожиданного. Не переживай, больше он звонить не станет. Гордость не позволит.

— Да плевать мне, позвонит он ещё раз или нет. — Он втиснулся в пространство между моими коленями. Он был настолько высоким, что даже сидя на полу смотрел мне прямо в глаза. — Скажи мне, что с тобой всё нормально.

Мне захотелось заплакать. Это было глупо, но я чувствовала, что именно сейчас мне полагалось разреветься.

Вместо этого внутри вспыхнула дикая потребность защитить его в глазах Реми.

— Он не всегда был чудовищем или ужасным отцом. Он… он любит меня, по-своему. Я никогда ни в чём не нуждалась: он оплачивал мне уроки в студии Канон, а на день рождения велел поварам готовить мои любимые блюда. — Я почти бессознательно провела большими пальцами по кистям Реми, осязая их рельеф. Его когти были выпущены, но мне было всё равно. Их острота и шероховатость дарили странное успокоение. — Это мой отец. Но тот же самый человек, одержимый шифтерами, с каменным лицом наблюдал за тем, как меня в восемь лет привязывали к кушетке ремнями, пока я умоляла забрать меня оттуда, — потому что в его голове всему находилось оправдание. Есть ли хоть какой-то смысл в том, что часть меня любила его и отчаянно жаждала этой любви?

— Чёрт возьми, ну конечно есть. Все дети любят своих родителей.

Я растерянно кивнула:

— Этот разговор — к лучшему. Он позвонил, потому что напуган. Он действительно боится вас, пусть даже мастерски умеет притворяться.

Реми перехватил мой подбородок пальцами и мягко приподнял моё лицо:

— Твой отец и Black Edge ещё понятия не имеют, что такое настоящий страх. Мы отберём у них всё, Фэй. Но Валентин Коваленко — только твой, — добавил он, не отрывая от меня немигающего взгляда. — Сдохнет он или останется гнить в тюремной камере — решать только тебе.

— Ты заслужил расплату за свою мать. За отца.

Он качнул головой:

— Они хотели бы только одного: чтобы моя стая больше не знала этих пыток. Я слишком хорошо знаю, каково это… — Он осёкся, желваки на его скулах окаменели. — Его судьба в твоих руках, я даю тебе слово.

Я медленно провела ладонью по линии его челюсти. Мышцы под моими пальцами тут же расслабились. Реми, должно быть, сотни раз рисовал в воображении расправу над моим отцом. Я словно наяву чувствовала ту глухую ярость, которая накрыла его после гибели матери и потери отца; ярость, из-за которой он когда-то оттолкнул тех, кто любил его больше всего на свете, потому что бессилие выжигало его изнутри.

А теперь он просто отказывался от кровной мести ради меня.

Я ощутила, как доверие и покой, росшие рядом с Черными Клыками всё это время, окончательно затвердели, превратившись в монолитный фундамент. И поверх него уже начинали прорастать чувства неизмеримо большей силы.

Как и всё то, что заставлял меня чувствовать Реми Каллахан.

— Здесь говорят, что слово шифтера из Черных Клыков священно.

— Так и есть. Именно поэтому я ничего не обещал насчёт Демидова.

— Я и сама пока не знаю, какой участи заслуживает мой отец. Нужно учесть слишком много вещей…

Например, то, что меня вообще якобы не существовало. Если только он сам обо всём не расскажет.

А если он заговорит и выложит всю правду обо мне…

— Мы во всём разберёмся, — твёрдо заверил меня Реми.

Не раздумывая ни секунды — просто потому, что мне так захотелось, — я легко коснулась губами его губ. Мимолётный поцелуй, во время которого мы на пару мгновений разделили одно дыхание на двоих. Реми замер, не шевелясь. Он ни разу больше не поцеловал меня и не прикоснулся так, как делал это во время равноденствия; словно сам наложил на себя строжайший запрет.

— Спасибо, — шепнула я.

В его взгляде полыхнули дикое желание и глубокая, глухая тоска.

— Терпеть не могу это твоё выражение лица, чёрт подери. Я планировал обставить всё куда лучше, но что уж теперь. — Он поднялся на ноги и протянул мне ладонь: — Пойдём, я хочу тебе кое-что показать.

Я последовала за ним по великолепному лабиринту из дерева, камня и стекла, которым был его дом. Он привёл меня прямо к комнате на третьем этаже, где шёл ремонт. В коридоре стояла лёгкая пыль, дверная коробка была перепачкана побелкой и следами пальцев, а в воздухе отчётливо пахло химией.

Когда мы вошли, под нашими подошвами захрустела защитная плёнка, устилавшая весь пол. Я не знала наверняка, для чего это помещение служило раньше; скорее всего, это была ещё одна спальня. Я с любопытством огляделась по сторонам. Пространство полностью расчистили, а одну из стен, судя по всему, собирались целиком зашить зеркалами — от пола до самого потолка. Металлические стойки, всё ещё частично запакованные в заводскую плёнку, лежали на полу рядом с целой горой инструментов.

Я перевела взгляд на зеркала. Увидела своё отражение и Реми за моей спиной — он стоял, привалившись к дверному косяку. Потом снова посмотрела на металл у стены.

Это походило на…

Реми кивнул на огромные картонные коробки:

— Завтра начнут стелить плавающий деревянный пол. Мы ждали, пока доставят специальную демпферную пену под настил, чтобы создать эффект амортизации. Мы ничего не знали про этот пружинящий пол для балерин, занятная оказалась штука.