Я искренне наслаждалась редким моментом, когда инициатива в разговоре с этим морфом оказалась в моих руках. Он навис надо мной в своей привычной доминантной манере, вынуждая меня слегка прогнуться в пояснице, и я не смогла сдержать улыбки.

— Когда над душой не будет висеть этот звонок, спроси меня ещё раз. Я отвечу. — Его ладонь опустилась на мою поясницу. Слишком, слишком низко — так, что мизинец почти коснулся ягодицы. Жар, который от него исходил, был просто за гранью дозволенного. — Но потом не говори, что я тебя не предупреждал.

— Да ладно тебе, не может всё быть настолько плохо.

— Это было совсем не плохо. Ни капли.

Его взгляд соскользнул на мои губы, и всё игривое настроение этого разговора мгновенно испарилось.

На что он только что намекнул?

Короткий электронный сигнал избавил меня от необходимости выпытывать правду. Бросив на него последний растерянный взгляд, я села на стул. Короткая передышка помогла отвлечься, но суровая реальность навалилась снова, принеся с собой странное чувство отчуждения. Словно я сидела здесь — и одновременно была бесконечно далеко.

Это был первый раз, когда я должна была поговорить с отцом после побега. Более того — вообще первый телефонный разговор в нашей жизни. В этом никогда не было нужды. Он отдавал приказы и держал всё под контролем, а я подчинялась. Почти всегда.

Реми сел так, чтобы не попадать в объектив видеосвязи, и я была искренне благодарна за то, что он рядом. Я приняла вызов, и после головокружительной секунды ожидания лицо Валентина Коваленко возникло на экране прямо здесь, в спальне альфы Черных Клыков.

Да, сюрреалистичнее и придумать нельзя.

Отец находился в своём рабочем кабинете: я сразу узнала тяжёлое кресло и картину на стене за его спиной — «Чёрный квадрат» Малевича. На нём была жемчужно-серая рубашка без галстука, эспаньолка идеально подстрижена, и в ту секунду, когда наши взгляды встретились сквозь стекло экрана, мой желудок болезненно сжался.

Из-за скудного освещения трудно было разобрать холодный оттенок его голубых глаз: в кабинете не было окон, а отец предпочитал работать при свете единственной галогеновой лампы на фоне горящего камина. Но я не сомневалась — он жадно сканировал пространство за моей спиной, мысленно фиксируя любую зацепку, способную выдать моё местонахождение.

— Здравствуй, dochka, — произнёс он.

Привычное, неизменное обращение.

В горле встал удушливый ком. Меня затопила гремучая смесь из бессилия, глухой жалости и жгучей злости.

— Здравствуй, papa.

— С тобой всё в порядке? С тобой хорошо обращаются?

— Да. — Я намеренно скопировала его сухой, официальный тон: — Черные Клыки оказались весьма гостеприимны.

В ответ едва заметно дёрнулась его левая бровь. Для любого другого человека этот жест показался бы ничтожным, но для маски Валентина Коваленко это была настоящая трещина в броне.

— Возвращайся домой, Фэй.

— Я не могу вернуться. — Выждав секунду, я твёрдо добавила: — И не хочу.

Повисла мёртвая тишина. Отец замер настолько неподвижно, что я на миг подумала, будто связь оборвалась и картинка просто зависла.

Когда он снова заговорил, его слова падали размеренно и медленно:

— Я беспокоюсь о тебе. Я видел, что ты сделала с Иваном, и речь сейчас не о той жестокости, с которой всё произошло позавчера ночью. Тебе нужны помощь и квалифицированный уход, dorogaya. Возможно, у тебя развивается новая симптоматика…

— Она не новая, — отрезала я. — И последнее, что мне сейчас нужно, — это снова оказаться в руках Равены Моро.

Отец откинулся на спинку кресла, препарируя меня взглядом.

— С каких пор ты способна наносить психические удары?

Отрицать очевидное не имело никакого смысла.

— Гораздо дольше, чем ты думаешь.

— Фэй… Зачем скрывать такое от собственного batya? Ты подвергла себя опасности. Я должен знать всё, что с тобой происходит, чтобы суметь тебе помочь.

В ответ на эти слова у меня внутри поднялись десятки едких, колких и злых реплик, но ни одну из них я так и не смогла выговорить. Поразительно, как некоторым людям удаётся в мгновение ока сбить с нас спесь, погасить самый яростный гнев и швырнуть обратно в далёкое прошлое. Каждый раз, когда я говорила с отцом, я снова превращалась в маленькую девочку посреди огромного холодного особняка. И, похоже, ему даже не нужно было находиться рядом, чтобы я ощутила его власть над собой.

Однако на этот раз я не позволила ему сломать меня и раздавить. Я просто приняла ту глухую тоску, которую он во мне вызывал, — и ничего больше.

— Будь я с тобой откровенна, я бы никогда не покинула ту лабораторию. Как, полагаю, случилось и с Канон.

Единственной реакцией на упоминание женщины, которая когда-то привлекла его настолько, чтобы сойтись с ней и сделать ребёнка, было короткое мигание.

— Госпожа Минагава скончалась по естественным причинам.

Ну конечно. Скептическая усмешка потянула мои губы вниз. Всемирно известная балерина с безупречным здоровьем внезапно умирает у себя дома от сердечной недостаточности — в полном одиночестве и без единой внятной причины. И без малейшей огласки того факта, что всего за несколько месяцев до смерти она родила дочь.

— Я бы предпочла обойтись без лжи, — попросила я как можно спокойнее, начиная с силой вдавливать ногти в кутикулу. — Сейчас в ней нет никакого смысла. Ничего из пережитого мной в Black Edge не было сделано ради моего блага, а ты сам в жизни не принял ни одного решения с мыслью о ком-то, кроме себя.

Он сокрушённо цокнул языком, точно глубоко разочарованный родитель:

— Мне горько это слышать, Фэй, не стану скрывать. Я надеялся, ты понимаешь значение нашего труда. Верил, что ты разделяешь мои взгляды.

Я знала. Прекрасно знала, что он действительно в это верит. Что в маниакальном стремлении уравнять людей с шифтерами любые средства казались ему допустимыми, а любые жертвы — неизбежным сопутствующим ущербом. Ведь цель была благой, необходимой. Ведь именно ему предстояло перевернуть этот мир.

Я слышала это бесчисленное количество раз во множестве вариаций — то вкрадчивых и спокойных, то сочащихся яростью; худшими были те, в которых сквозило откровенное безумие.

— Понимаю, почему ты так решил: ты ведь никогда не снисходил до того, чтобы спросить меня саму. — Крупная шероховатая ладонь накрыла мои пальцы, останавливая их нервное движение. Он не позволил мне цепляться за привычную боль, чтобы удержать контроль, и я переключилась на его тепло. На хвойный аромат леса. На густую энергию, разлившуюся вокруг. — Я никогда не думала, что шифтеры хотят нас поработить, и никогда не боялась их так, как боишься ты. Я убеждена, что у них ровно такое же право жить и процветать, как и у людей, и что на самом деле они спокойно делали это веками. Наши различия меня не пугают, papa.

Седые брови Валентина поползли вверх:

— Страх? Прогресс рождается не из страха, а из инстинкта выживания.

— Называй как угодно. Я никогда не разделю идеологию, построенную на пытках живых существ. Включая представителей твоего собственного вида — тех самых, которых ты якобы так рьяно защищаешь. Или мы поговорим о том, как Доминик Драммонд очутился на землях Черных Клыков?

Как и всегда, когда нить разговора начинала ускользать из его рук, он хладнокровно увёл беседу в удобное ему русло:

— Там ты в опасности. Я открыто выступал против их прав и требований, Фэй. Неужели ты думаешь, что Черные Клыки не затаили злобу на нас? На весь человеческий род? — Он подался чуть ближе к объективу, и я с трудом подавила порыв отшатнуться. — Этот альфа задурил тебе голову красивыми сказками? У тебя нет опыта в общении с мужчинами, dorogaya. Такой шифтер, как он, никогда не связался бы с простой человеческой девчонкой.

Я кожей почувствовала, как рядом закипает ярость Реми. Я крепче сжала его ладонь, призывая хранить молчание. Возможно, Реми этого не уловил, но в словах отца отчётливо сквозило отчаяние. Он просто бросался грязью в стену в надежде, что хоть что-то прилипнет.