— Он не узнаёт тебя?

Её вопрос задел в душе то сокровенное, о чём я всегда молчаливо страдал в одиночестве.

— Не осознанно. Иногда он ведёт себя как приручённый зверь: обнюхивает, терпит моё присутствие, принимает подношения. А порой… — Я покачал головой.

Порой он скалил клыки, и мне приходилось в доли секунды отдёргивать руку, чтобы он не отхватил мне пальцы одним щелчком челюстей.

Фэй осторожно коснулась моего предплечья, и её тепло эхом отозвалось по всему телу:

— Мне так жаль, Реми. Что… что случилось с твоей матерью?

Чёрт. Что ж, пришёл черёд рассказать ей правду. Но как? Какие слова подобрать? Меньше всего на свете мне хотелось причинить ей новую боль.

Я посмотрел на неё, не зная, с чего начать.

Фэй оказалась слишком умной — ей не потребовалось лишних слов, разрозненные осколки сами сложились в её голове в единую картину. Лицо её побелело:

— Нет… — Она прижала ладони к груди: — Твоя мать… Ты говорил, что она унаследовала мутацию чёрного ягуара. Это была она? Она погибла в ту самую ночь?

Я с силой сжал её в объятиях:

— Даже не вздумай хоть на одну чёртову секунду решить, будто в этом виновен кто-то, кроме той мрази, что спустила курок. Она погибла, защищая своего детёныша — так поступила бы любая самка. Это было проклятое дерьмовое стечение обстоятельств, задевшее всех нас без разбора.

Она судорожно впилась ногтями в мою спину:

— Мне так жаль, Реми, боже, прости меня…

— Не тебе просить за это прощения. — Я прижался губами к её макушке: — И я ни за что не позволю тебе взваливать эту вину на себя.

Когда она подняла лицо, я безошибочно прочитал её мысли: она поняла, что на самом деле я потерял обоих родителей в одну и ту же проклятую ночь.

— У тебя её глаза? — едва слышно прошептала она.

— Да. А она унаследовала их от моей бабушки, Элисон.

Это по какой-то причине заставило её сделать глубокий вдох и кивнуть. Словно мысль о том, что у неё тот же зелёный оттенок глаз, что был у моей матери, приносила ей облегчение.

— Уму непостижимо, как ты до сих пор меня не возненавидел.

— Я испытываю к тебе бесконечное множество чувств, Фэй. Ненависти в этом списке никогда не было и в помине.

Её дыхание сорвалось, и мой ягуар целиком и полностью сфокусировался на аппетитной самке в наших руках. Почти бессознательно я выпустил в воздух облако предупреждающих феромонов, чтобы любой зверь — морф или нет — на мили вокруг хорошенько подумал, прежде чем приближаться. Я услышал, как глухо ударили по земле лапы моего отца, когда он деликатно ретировался.

— Знаешь, все эти годы после той ночи… мне порой казалось, будто я тебя чувствую.

Я мягко потянул её за собой, разворачивая так, чтобы она прижалась спиной к дереву, а я встал прямо перед ней, заслоняя собой:

— О чём ты?

— Сама не знаю. Это было странное чувство. Больше я ни разу не видела ничего связанного с тобой, но мне казалось, будто я ощущаю твоё присутствие. Твою энергию. Твою личную подпись — вот это самое, что исходит от тебя сейчас. — Она крепко сжала мои бицепсы. Из моей груди вырвалось урчание, которое только усилилось, когда её ладони скользнули ниже, поглаживая мою грудь. И плевать, что нас разделяла ткань футболки — эффект был таким же, словно она касалась голой кожи. — Но если сейчас это тепло, тогда это ощущалось как ледяная, выжигающая ярость. Порой это было настолько осязаемо, что меня пробивала дрожь.

Я лишился дара речи. То, что описывала Фэй, было состоянием слепой, первобытной ярости, в которую я погрузился после смерти матери и наблюдая за тем, как распадается разум моего отца. Меня в клочья рвало от того, как он проводил всё больше времени в звериной шкуре, как днями напролёт пропадал в лесах Уилламетта, всё дальше отдаляясь от стаи, от поселения и от меня. Пока в один прекрасный день просто не вернулся.

Но откуда ей было это знать? Я даже своим лучшим друзьям в этом не признавался. Они все до смерти боялись, что я пойду по стопам отца, что не сумею побороть гнев и муку и потеряю самого себя, а я был не в силах выплеснуть наружу яд, который день за днём пожирал меня изнутри.

Этому восприятию Фэй было лишь одно объяснение.

— Думаю, ты действительно меня чувствовала, — произнёс я. Она едва заметно нахмурилась, и я мягко провёл большим пальцем по межбровью, разглаживая морщинку. — Я шесть лет руковожу Чёрным Клыком. До этого я был… далеко, пытаясь оправиться после случившегося с родителями. Инайя и Лэндон взяли на себя роль исполняющих обязанности вожаков. — Я дотронулся до лба, откуда брали начало линии какиниит: — С двенадцати лет я жил в Нунавуте с союзной стаей песцов, Стылым Клыком. Они наша духовная родня; наша дружба с ними длится столько веков, что уже никто и не помнит, с чего начался этот союз. Я перебрался к ним, когда стало ясно, что я на грани. Старейшины, Инайя и ближний круг моей матери всерьёз опасались, что я тоже превращусь в одичавшего. Тулок, альфа Стылого Клыка и крёстный моей мамы, принял меня с распростёртыми объятиями. Там мне не оставили иного выбора, кроме как усмирить свой гнев. Они заставили меня осознать, как много я потеряю — куда больше, чем у меня уже отняли, — если не отпущу то, чего не в силах изменить.

Фэй бережно коснулась чернил на моём подбородке, и волоски у меня на затылке встали дыбом.

— Они потрясающе красивые.

Я подавил улыбку. Она и её дурацкая привычка бросаться подобными эпитетами в альфу-ягуара.

— Стылые Клыки живут бок о бок с инуитами и переняли у них многие обычаи, в том числе традиционные татуировки. Тулок собственноручно выбивал каждую линию за каждый год, проведённый с ними, в который мне удавалось превзойти самого себя.

Семь линий. Семь лет. Семь испытаний, которые я прошёл, чтобы почувствовать себя достойным вернуться к своим. Я до сих пор помнил слёзы Джунипер, когда она впервые увидела мои какиниит, и то, как Фабиану пришлось выскочить из иглу, настолько его потрясли мои перемены. А Майка тогда просто прижался своим лбом к моему, словно желая впитать в себя немного этих чернил, немного моего искупления.

— Но это же невозможно, чтобы я чувствовала тебя на таком огромном расстоянии. Я была ребёнком, и если я даже сейчас не до конца контролирую свои силы, тогда и подавно не могла.

— Есть связи, для которых не существует ни времени, ни расстояний. Как, по-твоему, я вообще оказался в твоём саду в ту ночь? Что-то позвало меня. — Я обхватил её лицо ладонями: — Я пошёл к тебе не раздумывая. Я просто знал, что за той стеной меня что-то ждёт.

Было видно: она совершенно не понимает, как реагировать на мои слова.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Возможно, это был голый инстинкт. Возможно, тебе не нужно было думать или прилагать усилия, чтобы дотянуться до моего разума. Для меня в этом нет ничего странного, потому что я сам ни на день не переставал думать о тебе. Ты была чёртовой загадкой, которую я никак не мог разгадать.

По тому, как пристально она смотрела на меня, я понял: она пытается разложить всё по полочкам с сугубо рациональной точки зрения.

— По идее, мой нейрокинез…

— Тебе предстоит ещё очень многое узнать о шифтерах. Есть вещи, которые мы просто принимаем как данность. — Я мягко запрокинул её голову назад, и к тому моменту, когда она осознала, что намертво прижата к дереву, было уже слишком поздно. — Вот как это.

Я наклонился и накрыл её губы своими. В этот раз я не стал сдерживаться. Я просто не мог. Я мог ради её спокойствия задвинуть на задний план множество вещей, но отказывать себе в праве грабить её рот — увольте.

Она даже не дрогнула. Она встретила меня приоткрытыми губами, обвила руками мою шею и прижалась так крепко, что мы с ягуаром в один голос одобрительно зарычали. Она хотела этого. Она желала меня.

Я провёл своим языком по её и жадно впитывал каждое её движение, каждый тихий стон, то, как она реагировала, когда я менял угол поцелуя, чтобы проникнуть глубже, то, что нравилось ей больше всего. Меня поражало и сводило с ума то, как быстро она училась и с каким энтузиазмом отвечала. Фэй обожала целоваться.