Фэй мгновенно пала жертвой чар Миставы. В мгновение ока сбросив обувь, невзирая на холод, она опустила ступни в прибрежную воду, стараясь не поскользнуться на замшелых валунах. Её взгляд скользил по квадратному километру кристально чистой, зеркальной глади; прихотливая береговая линия образовывала уютные бухточки и заводи, местами укутанные туманом. Изгибы берегов дарили укромные уголки уединения, а вдалеке высился скалистый мыс, пользовавшийся диким спросом летом у пусят, обожавших крутить сальто в воду. Впрочем, у взрослых тоже.

— Какое чудо, — прошептала Фэй. — Здесь глубоко?

— Местами доходит до десяти метров. — На её лице застыло чистое восхищение, и она без устали шевелила пальчиками ног — сбитыми, с застарелыми мозолями и потемневшими ногтями от долгих лет балета. Вода должна была стать обжигающе ледяной, но её это ничуть не заботило. — Плавать умеешь?

Она покачала головой. Ничего объяснять не стала, да в этом и не было нужды. Было предельно ясно: этот изверг, её отец, просто не посчитал нужным научить её.

Меня слегка ошарашило осознание того, что Фэй видит настоящее озеро впервые в жизни — то, что для меня всегда было естественным и самим собой разумеющимся. По правде говоря, с момента побега из дома у неё всё состояло из сплошных «в первый раз».

Я вглядывался в её профиль, чувствуя, как внутри растёт и крепнет уважение к этой девушке.

— Расскажи мне об этом озере. О стае, — попросила она, не поворачивая головы.

Мы уселись на сухие валуны, и я принялся пересказывать ей всё, что только всплывало в памяти о наших летних днях на этих берегах. О том, как мы однажды решили, что Фабиан утонул, или как сочинили байку о призраках в чаще и довели пусят до горьких слёз. О баталиях на самодельных плотах, о наглой выдре, утащившей наши сэндвичи — чему потом никто не поверил, — и о том, как Майка расплакался, когда впервые выследил и убил зверя на охоте.

Фэй тихо смеялась и слушала с неподдельным вниманием, ничуть не пугаясь более суровых сторон бытия шифтеров. Мы жили в теснейшей связи с природой, берегли её и почитали, но никогда не отрекались от своей дикой сущности и глубокой внутренней потребности охотиться. Нас с детства учили быть осторожными, не переступать черту и оставаться частью лесной жизни, не нарушая её равновесия.

Эти воспоминания помогли мне вновь пережить то время, когда была жива мать. В Нунавуте у меня тоже хватало своего опыта и даже счастливых мгновений, но всё это было не то. Моё сердце всегда принадлежало моей стае.

— Как продвигаются тренировки с Морган? — поинтересовался я.

Она высоко вскинула брови, а затем опустила их. Я всё отчётливее замечал, насколько живым и открытым было её лицо. В нём читалось буквально всё ещё до того, как она успевала разомкнуть губы — деталь, о которой ей самой знать наверняка не хотелось бы.

— Нелегко. Пока не могу похвастаться тем, что научилась не тонуть в чужих эмоциях и не перенимать страх Аманды. Но с каждым днём моё подсознание всё крепче уясняет: меня там нет, и я не останусь запертой внутри. Я вхожу и выхожу из транса куда быстрее, и мне кажется, что с каждой попыткой удаётся выгадать лишнюю секунду видения. Хотя это… словно плыть против бешеного течения. — Она метнула на меня косой взгляд: — Я уже слышала, как доктор Моро бросает: «Да-да, избавь меня от подробностей», вышагивая взад-вперёд по коридору.

Я был в курсе: я ежедневно читал отчёты, которые Фэй скидывала на планшет круга, где фиксировала все свои успехи для нас, Инайи и Морган Холлоуэй. Джунипер даже пришлось создать отдельное защищённое сетевое пространство, чтобы Кровавая Земля не вздумала туда сунуться; мы всецело доверяли Морган, но эти медведи были сущей занозой в заднице и порой творили глупости чисто из вредности.

— Если ты думаешь, что меня это не впечатляет, ты сильно ошибаешься. Ты хоть иногда задумываешься о том, что способна копаться в чужих мозгах и видеть будущее? — Я с нажимом выделил последние слова и заслужил её робкую, смущённую улыбку. — Должно быть, паршиво не знать собственных границ и не понимать, чего ждать от своей силы.

— Именно так. Я без понятия, подчиняются ли видения хоть какой-то закономерности. Если она и есть, я её пока не нащупала. — Она вытянула ладонь и провела пальцами по коже, будто пересчитывая пункты списка: — Смогу ли я подчинить их полностью? Добиться того, чтобы они не лишали меня сна? Научиться вызывать их ради конкретной пользы? Почему одни из них накрывают с головой, а другие едва теплятся? И нет ли в них деталей, которые оказываются вовсе не фактами, а игрой моего собственного восприятия?

Я попытался скрыть улыбку:

— Ты всё это занесла в планшет?

— Да. И Инайя тоже. Она потрясающий врач.

— Думаю, из тебя тоже вышел бы отличный медик.

Её глаза мгновенно метнулись к моим:

— Что?

— Ты помешана на этой теме. Полно людей годами работают по профессии, обладая куда меньшей страстью.

Она явно растерялась, не зная, как реагировать:

— Ну да…

— В жизни есть вещи, привязанные к определённому возрасту. Но учёба, перемены и поиск того, что делает тебя счастливой, к ним точно не относятся. Кто знает, как всё повернётся.

Она промолчала. Даже я понимал, что перегибаю палку и тороплю события: пока что она стояла в Чёрном Клыке лишь одной ногой.

В конце концов она просто обхватила колени руками:

— Да. Кто знает.

Я не стал давить дальше и снова увёл разговор в сторону стайных историй.

Когда её в третий раз пробила заметная дрожь, я предложил вернуться. Пусть она и была метачеловеком с целым арсеналом безумных способностей, холод она чувствовала точно так же, как любой представитель её вида. Когда мы шагали обратно сквозь чащу, тихий хруст ветки заставил меня резко повернуть голову. В пятнадцати метрах среди стволов мелькнуло движение.

— Что там? — тихо спросила Фэй.

Я замер как вкопанный, и она повторила моё движение. Я выжидал, жадно принюхиваясь, чтобы убедиться…

Среди привычных запахов сырой земли и хвои я различил тонкий, почти невесомый шлейф пиона. В животе всё оборвалось от сосущей пустоты.

Этого я в планах на сегодняшнюю ночь уж точно не держал. Но в этом была логика. В дни священных праздников и в определённые даты года он нередко подходил близко, словно его звал неслышный зов.

Решив, что опасности нет, пума бесшумно выступила из-за деревьев. Зверь одарил нас долгим, размеренным взглядом, но даже не подумал менять направление. Должно быть, он направлялся к озеру, раз уж мы уходили. В серебристом свете луны его шерсть казалась пепельной.

Он прошёл мимо на почтительном расстоянии, мерно покачивая опущенным хвостом.

— Какой красивый, — выдохнула Фэй. — Здесь водятся и дикие пумы?

Горло перехватило тугим жгутом. Я тяжело сглотнул слюну:

— Это мой отец. Джейсон Каллахан.

— Но…

Фэй не понимала. Было очевидно, что она не чувствует в нём той же кипящей силы, что исходила от меня или остальных. От него не веяло аурой хищного морфа. Он выглядел… самым обычным лесным зверем.

— Он стал одичавшим примерно через год после гибели матери, — выдавил я, будучи не в силах взглянуть ей в глаза. Мой взгляд прикипел к удаляющемуся силуэту зверя: — Они были истинной парой, и он просто не вынес разрушения связи. Такое случается крайне редко, но некоторые овдовевшие шифтеры теряют вкус к жизни, если выражаться мягко.

Фэй заговорила осторожно, подбирая каждое слово:

— Я думала, одичавшие — это просто миф, сказки желтой прессы.

— Они существуют. Стаи не любят в этом признаваться, но крошечная часть наших сородичей оказывается не в состоянии удерживать баланс между зверем и человеком — то ли из-за врождённого изъяна, то ли из-за пережитого потрясения, — и они навсегда запираются в шкуре животного. С точки зрения зверя всё проще, в этом нет такой боли. — Я прислонился плечом к стволу дерева, провожая отца взглядом с привычной смесью беспомощности, щемящей любви и глухой тоски: — Он долго боролся с горем. Было одинаково больно видеть, как он сопротивляется инстинкту сдаться, и тот день, когда он окончательно опустил руки.