— Как получилось, что ты ягуар? Я думала, в «Чёрном Клыке» одни пумы.

— Так и есть. Исключение случилось два поколения назад, когда мой дед по материнской линии решил покинуть Уилламетт и попутешествовать, прежде чем стать альфой. В Панаме он встретил Элисон Тэтлок, тоже путешествующую шифтершу. Она принадлежала к стае ягуаров с юга континента и к тому же родилась с меланизмом, из-за чего её мех был поразительно чёрным. Они образовали пару, и как подвид Элисон, так и её мутация оказались доминантными признаками: передались моей матери, Тессе, а затем и мне.

— Мутация, — эхом повторила она едва слышным шёпотом.

О чём бы она ни подумала в эту секунду, мне совсем не понравилось, как потускнели её глаза.

— Здесь ты в безопасности, Фэй.

— Да, ты мне это уже говорил.

Я сделал к ней ещё шаг, стирая разделяющее нас расстояние, и осторожно запрокинул её голову назад. Разница в росте позволяла мне смотреть на неё сверху вниз — беззащитная яремная вена прямо передо мной, — но при этом чувствовать себя ничтожно малым, видя собственное отражение в её глазах и в этой рваной черноте левого зрачка. Она казалась мне таинственной звездой посреди прекрасного лица.

Я разглядывал её, пока она смотрела на меня, и не сомневался ни на миг: да, она была красивой и из-за всего пережитого казалась хрупкой, но это не делало её слабой. Под её кожей пульсировала несгибаемая сила, выдававшая человека, которого не так-то просто сломать. Ту, кого били, точно раскалённое железо, и кто выдержал каждый удар без исключения.

Она была исключительной.

Я медленно скользнул второй рукой по её талии и почувствовал, как по её телу пробежала дрожь. Открытая кожа шеи манила меня, словно песнь сирены. Заставляла гадать, окажется ли её вкус настолько же потрясающим, как рисовалось в моих мыслях. Я помнил, какой мягкой она была, когда я мыл её в душе, держал в мокрых руках — податливой и нежной. Временами я умел вести себя по-джентльменски и при ней держал лицо, но этот образ намертво врезался мне в память.

И выкидывать его оттуда я не собирался.

— Я говорю совершенно серьёзно. — Не привлекая внимания, я просунул палец под край её футболки и погладил кожу на бедре. Её дыхание тут же сбилось. — Ты останешься здесь столько, сколько захочешь, и уж как минимум до тех пор, пока всё не уляжется и тебе ничто не будет угрожать. Никто не посмеет спорить с этим решением.

— Мне больше некуда идти, так что спасибо. Но, возможно, мне стоит перебраться в другую спальню.

Я прищурился:

— С чего бы?

— Потому что это твоя.

— И что?

— И мне хотелось бы развеять сомнения твоего круга, а не плодить новые.

— Когда проживёшь здесь подольше, поймёшь: работа моего круга в том и состоит, чтобы сомневаться, требовать, задавать вопросы и переживать. Им просто в радость накручивать себя.

— И всё же…

— Ты останешься здесь. — Я очертил костяшками пальцев линию её челюсти, одновременно запуская ладонь дальше под футболку и едва заметно выпуская когти. Ровно настолько, чтобы ласка отозвалась чуть более резким прикосновением — недвусмысленным заявлением о намерениях, — от которого у неё от неожиданности перехватило дух. — Договорились?

Прежде чем она успела возразить, я наклонился и коснулся её губ мимолётным поцелуем. Едва ощутимое касание, от которого по телу мгновенно хлестнуло пламя, а ягуар внутри взбунтовался. Я отстранился раньше, чем окончательно потерял способность соображать трезво, с её запахом, въевшимся в самую глубину сознания, и её дыханием, смешивающимся с моим.

Для кошачьих такое проявление не значило ровным счётом ничего. Мы привыкли открыто выражать привязанность. Метки обычно ставились куда глубже, яростнее, так, чтобы их невозможно было скрыть. Но я прекрасно понимал, что к подобному она ещё не готова. У людей была куча нелепых церемоний, когда им кто-то нравился, — правил, которых мы, морфы, попросту не понимали.

Она захлопала ресницами в полном замешательстве. Всё произошло слишком быстро, и она даже не успела среагировать. То, как она выглядела в этот момент, чертовски мне нравилось. Я мысленно поклялся себе, что ещё не раз увижу у неё такое выражение лица.

— Будем считать это за «да».

— Ты меня поцеловал?

Вполне вероятно, что это был её первый поцелуй, но я не стал зацикливаться на этой мысли — иначе ягуар принялся бы победно рычать, упиваясь всей той первобытной дрянью, что сидела в моей звериной натуре.

Я широко ухмыльнулся:

— Не принимай близко к сердцу, мы, коты, народ ласковый. Доброй ночи, цветочек.

— Эй, ты меня поцеловал!

Я прикрыл за собой дверь и пошёл по коридору, всё ещё ухмыляясь. Накатывавшую мигрень как рукой сняло.

Глава 20

Фэй

Крупные кошачьи не мурлычут. Они вибрируют. И из-за этой вибрации в негодность пришёл уже не один матрас.

Анонимная байка из журнала Feralité

Реми Каллахан был опасен.

И вовсе не по тем причинам, о которых судачил весь Орегон, не из-за мифов вокруг его фигуры и не из-за ужаса, что внушали байки о «Чёрном Клыке».

Он был опасен потому, что привык добиваться своего, а на чужое мнение ему, похоже, было глубоко плевать.

В последующие дни восстановление моего здоровья стало для Инайи личной миссией. Свыше десяти лет жестокого обращения невозможно было исцелить одними лишь вкусными обедами, витаминами и долгим сном, но я чувствовала себя настолько желанной гостьей, окружённой такой заботой, что не проронила ни слова возражения. И, по правде говоря, с каждым днём я просыпалась с новыми силами. Каждый приём душа бодрил всё больше — не только потому, что я пыталась прийти в себя и смыть с кожи воспоминания (прикосновения без спроса, кровь, липкие следы от пластырей), но и потому, что это было попросту приятно.

Собственное отражение в зеркале всё ещё оставалось проблемой, но с этим ничего нельзя было поделать по щелчку пальцев.

Эпицентр кипучей деятельности целительницы находился прямо здесь, в доме альфы. В одной из десятков комнат на втором этаже (втором, если заходить с небольшого холма слева от дома; если через парадную дверь — то на первом. Сплошная путаница). Я привыкла хвостиком таскаться за ней, как утёнок в первые дни жизни, поначалу просто чтобы не оставаться в одиночестве. Но вскоре я освоилась в трёх смежных комнатах, из которых состоял её кабинет.

Мне нравилось овальное окно с видом на лес и книжная полка прямо под ним, забитая медицинскими справочниками от самого пола. Нравилось, что всё вокруг было обшито деревом, пахло корицей и пестрело яркими красками — колоссальный контраст с лабораторией. В самой маленькой комнатке не было ни единого медицинского прибора или инструмента: откидные кресла и пушистые ковры ясно давали понять, что здесь скорее выслушивают, нежели лечат.

Между этой зоной и непосредственно лазаретом располагался кабинет самой Инайи. Впервые зайдя туда, я заметалась по комнате, словно мотылёк, привлечённый светом десятка ламп. Я вчиталась во все её дипломы и сертификаты, искренне восхищаясь её достижениями, погладила корешок справочника, казавшегося совсем древним, и замерла в полнейшем шоке при виде стеллажей, забитых передовой техникой. Портативный аппарат ЭКМО с трубками и коннекторами, способный поддерживать жизнь при отказе лёгких; хирургические лазеры; высокоточная установка ТМС для стимуляции конкретных зон мозга без вскрытия черепа; сканер всего тела, генерирующий 3D-изображения…

— Это что, экспресс-генетический спектрометр? — Я ткнула пальцем в аппарат, уставившись на него с открытым ртом.

Инайя посмотрела на меня так, будто это у меня, а не у неё в кабинете стояло оборудование, к которому имели доступ единицы центров по всему миру и которое означало настоящую революцию в медицине.