— Всё это должно прекратиться, папа.

— «Всё это»?

— Ты прекрасно знаешь, что творишь беззаконие, иначе не прятался бы под землёй. Не говоря уже о том, насколько это бесчеловечно и омерзительно.

Он неторопливо шагнул к массивному столу, вынуждая меня отступить и обойти столешницу по дуге.

— О бесчеловечности можно было бы рассуждать, имей мы дело с людьми, но это явно не наш случай. Фэй, всё предельно просто. — Стоя передо мной — безукоризненно элегантный, пугающе невозмутимый и не сводящий с меня дула пистолета, — он выглядел чудовищно неестественным, театральным как никогда: — Я знаю, что лучше для тебя. Для нас всех. Сейчас ты не в силах этого разглядеть, но я докажу тебе.

— И что же ты собираешься мне доказать? Что способен перевернуть весь мир с ног на голову и перекроить его под свои прихоти? Ты больше не можешь отрицать ни сам факт существования шифтеров, ни их права. Они не звери, не враги и не чудовища.

Сама судьба распорядилась так, что в этот миг где-то вдалеке, должно быть, на поверхности, прогремел глухой взрыв. Что бы там ни стряслось, сотрясение пробило монолитные перекрытия бункера точно микроземлетрясение. Предметы покатились по полированной поверхности стола и стеллажам.

Я готова была поклясться, что сразу вслед за этим до нас докатился свирепый, торжествующий рёв ягуара.

Отец едва заметно усмехнулся:

— Мир, о котором ты грезишь, — наивная утопия. В природе может господствовать лишь один доминантный вид, и моя забота — обеспечить нас средствами, чтобы не оказаться сброшенными с вершины пищевой цепи. А это произойдёт неизбежно.

Это было в корне ошибочно по стольким причинам.

Если не считать мелких локальных стычек, шифтеры ни разу не выказывали желания бороться за власть с людьми. Но беда отца заключалась в том, что в глубине души он боялся не столько того, кем они являлись, сколько того, кем они могли стать. Вся его логика была насквозь отравлена слепой ненавистью, невежеством и въедливым животным страхом…

Я прижала ладонь к животу. Мышцы свело судорогой, и едва ли дело было лишь в приступах тошноты.

— Скажи мне только одно, — я ненавидела себя за то, как жалобно прозвучал мой голос: — Будь честен хотя бы в одном, умоляю. За что ты убил Канон?

Он сразу уловил, что вопрос звучал не «Убил ли ты её?». Это сомнению уже не подлежало. И мы оба понимали, что черта пройдена бесповоротно: мы никогда больше не сможем играть в дружную семью после этой ночи.

Мы изучали друг друга через разделявшие нас полтора метра пространства, где угол дубового стола служил весьма условной преградой.

— Она стала патологически одержима тобой. Совсем лишилась рассудка.

Я стиснула зубы, удерживая губы от предательской дрожи:

— Ты хочешь сказать, она вела себя как нормальная мать, оберегающая своё дитя?

— Ты не была нормальным ребёнком, а её попытки помешать нам разобраться в твоей природе не имели ничего общего с защитой. Ровно наоборот.

— И потому она превратилась в помеху, от которой ты хладнокровно избавился. В точности как от доктора Драммонда. И от Ивана. — Я горько покачала головой: — Ты никого не защищаешь, это лишь болезненная, маньяческая жажда контроля. Канон сформировала со мной искреннюю связь, Доминик помогал мне за твоей спиной, Иван посмел ослушаться прямого приказа, а шифтеры превосходят нас генетически. Всё это ускользает из твоих рук и сводит тебя с ума, верно?

— Я устранял каждого, кто причинял тебе вред. И продолжу это делать.

От его слов перехватило дыхание, хотя…

Я ведь знала это с самого начала.

Прекрасно знала, что упрямство моего отца не знает пределов.

Он был человеком, привыкшим к тому, что никто и никогда не встаёт у него на пути. Десятилетиями он упивался безраздельной властью во всех её проявлениях: покупал за деньги, выбивал насилием, шантажом и передовыми технологиями.

И всё же в сердце дочери до последнего теплился тот крошечный уголок, та призрачная надежда воззвать к рассудку, вступить в диалог. Найти хоть крупицу оправдания, быть может, хоть какое-то правдоподобное объяснение всему этому пережитому кошмару и боли.

И потому я смотрела на него и позволяла чувству окончательного поражения оседать глубоко внутри меня. Пускать неистребимые корни.

Это должно было случиться. Этот миг был необходим.

В каком-то смысле я воспользовалась этой паузой, чтобы навсегда проститься с его редкими скупыми улыбками в дни моих рождений, с рассеянными прикосновениями к моим волосам, когда он проходил мимо. Проститься с той маленькой девочкой, которая никогда его не понимала, но слепо любила и жаждала получить взамен хотя бы жалкую крупицу тепла.

Я почувствовала, как что-то внутри меня окончательно умерло, остекленело и с сухим треском раскололось в груди. Точно так же, как и со всеми решениями, принятыми с того мига, когда я шагнула из такси у «Лэндонса», — пути назад больше не существовало.

— Это твоё окончательное решение? — спросила я леденяще спокойно.

Не знаю, какое выражение отразилось в этот миг на моём лице, но сквозь его гранитную маску невозмутимости впервые пробилась тень тревоги.

— Ты сама не оставила мне выбора.

Когда он шевельнулся, я заметила, как его свободная ладонь скользнула к нижнему краю столешницы, пока вторая продолжала держать пистолет на мушке. Он отвёл руку, и раздался глухой щелчок. Словно…

Ах вот как. Тревожная кнопка.

Я затаила дыхание — всё дальнейшее закрутилось с головокружительной скоростью. С сухим металлическим клацаньем отец привёл в действие скрытый механизм «Макарова», обнажая свой излюбленный инструмент расправы над теми, кого больше не мог держать на поводке.

Выкидной клинок хищно сверкнул в алых сполохах аварийных ламп, метя прямо мне в сердце.

Моя грудь содрогнулась, судорожно вытолкнув весь воздух в немом потрясении.

Глухая, пронизывающая боль обожгла лёгкие.

«Он…

Он и вправду решился».

Я позволила этому осознанию вонзиться в сознание, глядя, как его взгляд медленно стекленеет, становясь мутным и отрешённым. Двинувшись с выверенной точностью, я перехватила его запястье и отвела остриё от своей груди. Я успела остановить удар буквально в последнюю долю секунды. Лезвие едва оцарапало кожу, но отец всегда держал скрытый клинок бритвенно острым, и на тугой белой повязке уже расплывалось густое багровое пятно.

— Ты сам этого захотел, папа.

Не отрывая взгляда от его лица, я обрушила на его префронтальную кору лавину абсурдных команд, намертво заглушила переднюю поясную извилину и выкрутила на максимум импульсы базальных ганглиев. Совмещать столь тонкую нейрохирургическую манипуляцию с блокировкой седативных препаратов было дьявольски трудно, но недавний приступ рвоты сослужил мне добрую службу: я избавилась от львиной доли химикатов в желудке. К тому же я была в неописуемом бешенстве и сыта всем этим по горло.

Итог: Валентин Коваленко превратился в послушную марионетку на невидимых нитях.

Спустя ровно пять секунд двери кабинета с грохотом распахнулись, и внутрь ворвалась его личная гвардия — дюжина наёмников, вооружённых до зубов.

— Поспи немного, — вполголоса бросила я отцу, прежде чем развернуться к ним лицом.

***

— Я провожу нашу новоиспечённую лучшую подругу наверх, — произнёс Фабиан. — Хочу лично убедиться, что для неё подберут самое удобное кресло в ожидании приговора.

Он грубо подтолкнул доктора Моро к лифту и хищно осклабился, когда женщина споткнулась и врезалась бедром в ту самую каталку, на которой они с напарником только что собирались привязать их, словно бессловесный скот.

Вэнс даже глазом не моргнул. Не произвели на него впечатления и предсмертные хрипы ассистента, истекавшего кровью в паре метров от них. Без сомнений, у этого парня за плечами хватало собственного кровавого опыта.

— Меня удивляет, что вы не прикончили её прямо здесь.

— О, поверь, я бы с превеликим удовольствием. Но есть и другие, перед кем ей придётся держать ответ: Сайлас Мэрроу, Чандра Рюэгг, Локлан Нортвуд. Все они просто сгорают от нетерпения познакомиться с ней поближе. Да и искать её никто не станет, как и скучать по ней — она же столько лет якобы живёт в Швеции и почти не общается с роднёй, верно, доктор?