— Я дам тебе два варианта, — протянул он с ленивой хрипотцой. — Тебе придётся быть ко мне спиной, но ты можешь либо лечь, либо встать на колени.

Очередной толчок желания. Пальцы на ногах судорожно подогнулись.

— Уф, какой сложный выбор…

Наконец послышался шорох ткани — он окончательно сбросил полотенце. Из-за того, как мы располагались, его эрекция коснулась моего бедра, заставив ощутить всю её тяжесть и исходящий жар. От нервного возбуждения я невольно шевельнулась.

— Выбирай, Фэй.

— На… на коленях.

Реми издал нечленораздельный звук. Что бы он там ни пробормотал, развернул он меня так стремительно, что у меня даже слегка закружилась голова. Он прижал предплечье к моим ключицам, помогая приподняться, пока мы оба не оказались на коленях посреди нашего ложа.

Эта поза вызвала целую гамму новых, восхитительных ощущений. Моё любимое? Его эрекция, настойчиво упиравшаяся в ложбинку между ягодиц. Его тело, превосходившее моё и ростом, и размахом плеч, полностью укрывающее меня собой.

— Ты ведь знаешь, что я не могу обрюхатить тебя случайно, правда?

Я торопливо закивала. У кошачьих среди всех шифтеров был самый строгий естественный контроль рождаемости: зачатие происходило лишь тогда, когда этого искренне желали и самец, и самка. Оба должны были принять осознанное решение, хотя тонкости остального процесса, как всегда, оставались тайной за семью печатями для большинства людей.

— Мы должны прийти к согласию.

— Но поскольку ты человек и способна к зачатию круглый год, окончательное решение лежит на мне, — уточнил он, проводя ладонью между моих грудей вниз, к животу. Когда его рука легла туда, сердце сделало кульбит. — Я никогда не сделаю этого, пока мы обстоятельно и подробно всё не обсудим. Даю тебе слово.

Я улыбнулась:

— Договорились.

Затем он направил мои руки к своему деревянному столбу-когтеточке. Тот был массивнее столбика балдахина кровати, исключительно прочным и надёжно вмонтированным в стену.

— Здесь ты сможешь держаться. И если я стану слишком неуправляемым…

— Я скажу тебе. А ты… просто постарайся получить удовольствие, ладно?

Его пальцы, только что скользившие по моей обнажённой спине, замерли на месте.

— Что ты сказала?

— Я не хочу, чтобы ты так сильно переживал о том, как бы мне не навредить или как всё сложится, что перестанешь наслаждаться моментом. Слушай, я понимаю, что сейчас ведущая роль за тобой, но…

Реми обхватил ладонью мою челюсть и вынудил повернуть лицо к нему. Заглянул мне прямо в глаза — и я увидела, насколько он был серьёзен, взбудоражен и… потрясён до глубины души.

— Фэй, любое мгновение рядом с тобой — до этого дня, прямо сейчас и все, что ждут нас впереди, — это чертово благословение. Я до смерти боюсь, что всё это окажется не к добру для тебя, но я? То, что ты сейчас со мной, вот так… — Он поднял руки выше по моей спине и стиснул мои плечи. Потянул меня на себя, одновременно подавшись бёдрами вперёд и вжимаясь своим органом в ложбинку между моих ягодиц. Он был обжигающим и влажным. — Я в жизни не испытывал такого наслаждения. Никогда в жизни.

— Ладно, — выдохнула я сквозь прерывистый стон. — Я верю тебе. Начинай.

— Мне нужно подготовить тебя как следует.

Опираясь на деревянный столб, я продолжала едва заметно покачивать бёдрами. Казалось, будто я так и не испытала разрядки. Будто не испытывала её вовсе. Что-то ненасытное и своенравное вновь просыпалось внутри, требуя своего.

Словно не в силах совладать с собой, он качнулся бёдрами в такт моим движениям. Его член скользнул достаточно глубоко, чтобы головка прижалась прямо между моих ног, нащупывая вход. И тут он замер как вкопанный.

Мы оба забыли, как дышать.

Если бы он только толкнулся вперёд…

— Чёрт, чёрт… — Он стиснул мои бёдра с такой силой, что перехватило дух: — Я в жизни не был так заведён.

— Мне сказали, что лучше не двигаться слишком резко, но…

— Не слушай никого. Один только звук твоего дыхания в этой комнате сводит меня с ума, а все эти последние недели были… Чистейшей пыткой. Но самой сладкой пыткой на свете. Я грезил о тебе и об этой минуте и днём, и ночью. Так что если ты трёшься этой прекрасной задницей о мой пах, потому что не в силах сдержаться? О да, я справлюсь с этим. — Его ладони легли мне на ягодицы и властно сжали их: — Или сдохну самым счастливым на земле.

Я подалась назад, оторвавшись от столба-когтеточки, и уронила голову ему на плечо:

— Мне не следовало двигаться, а тебе не следовало разговаривать.

У Реми вырвался низкий, довольный смешок:

— Я не намерен страдать в одиночку, цветочек. Но к исходу этой ночи мы с тобой уже не сможем отличить муку от наслаждения. Уверяю тебя. — Он протянул руку вперёд и мягко огладил мои влажные лепестки: — Готова?

Я кивнула и заставила себя расслабиться. Если отбросить то, что он был шифтером, а я — по крайней мере физически — человеком, я прекрасно знала, через что проходят женщины в свой первый раз.

Я думала, что всё будет куда сложнее, чем это оказалось… на самом деле.

Реми вошёл плавно, но без тени колебаний. Не останавливался, не отступал и не делал пробных толчков. Он продвигался в самую глубь, дюйм за дюймом растягивая мои мышцы, и замер лишь тогда, когда его бёдра прижались к моим ягодицам, а головка упёрлась в самый предел. Он был крупным и широким, но (спасибо природе) моё тело словно изначально было создано для того, чтобы принять его целиком.

Мы оба шумно выдохнули в один голос, ошеломлённые.

Укол боли на полпути оказался настолько мимолётным, что у меня едва перехватило дыхание. Реми принялся осыпать поцелуями мой висок, щёку, край челюсти:

— Теперь ты понимаешь?

«Тебе ещё многому предстоит научиться о шифтерах. Есть вещи, которые мы попросту не ставим под сомнение».

Я кивнула.

Он лизнул мою шею, и я снова ощутила шершавость его языка. Во время поцелуев в губы он никогда не казался настолько жёстким.

— Дай мне… пару секунд. — Всё ещё не двигаясь, погружённый в меня до самого упора, он замер, и я почувствовала, как его грудь тяжело вздымается у меня за спиной. — Чёрт, если бы от тебя только не пахло так умопомрачительно…

Почему его голос звучал так сдержанно? Я же…

— Реми… — Я завела руку назад, чтобы вцепиться в его бедро: — Пожалуйста.

Сдавленно простонав, он подался назад, и это скольжение вызвало такую волну дрожи, такую лавину наслаждения, что волоски на всём моём теле встали дыбом, а пальцы сами собой судорожно впились в деревянный столб-когтеточку.

Когда он вновь толкнулся внутрь, я могла бы поклясться, что он стал значительно шире. Он растягивал меня всё сильнее и сильнее, словно увеличившись в объёме, и пусть острой боли не было, грань сделалась предельно тонкой.

— Я пытался сдерживать шипики, — выдохнул он сквозь рваные вдохи. — Теперь уже поздно.

Боже правый, разница между тем, когда шипиков не было, и тем, когда они проявились, оказалась колоссальной. Трение ощущалось совершенно иначе: куда более откровенным, грубым, первобытным.

Я мысленно поразилась, зачем он вообще пытался лишить меня этого, хотя к настоящему моменту уже успела уяснить: Реми Каллахана далеко не всегда посещали блестящие идеи.

В этот миг я ощутила движение за своей спиной, и он вытянул руку, показывая мне предмет в пальцах. Заколка. Он не переставал двигаться — размеренно, неглубоко, не прерывая мягких толчков, — пока собирал мои волосы высоко на макушке. Несколько выбившихся прядей упали мне на виски, но у меня не нашлось сил даже сказать ему об этом.

Едва заколка щёлкнула, встав на место, дыхание Реми овеяло прохладой обнажившуюся кожу на затылке. Оно высушило выступившие там бисеринки пота, и я взмолилась любым богам — людским или шифтерским, — уповая лишь на то, чтобы пережить всё, что последует дальше.

Он принялся с истовым усердием вылизывать эту зону, пока до меня наконец не дошло, почему его язык стал настолько шершавым. На нём тоже имелись сосочки-шипики — созданные природой для того, чтобы размягчить кожу и сделать будущий укус как можно менее болезненным.