— Заживает, — Оливер осторожно поводит плечом. — Тут лекарь хороший, старик. Говорит, что если бы пришли на день позже, могло быть плохо. А так — через несколько дней выпишут.

— В какой барак?

— Для выздоравливающих. Там тоже не сахар, но в общем жить можно. Чисто, кормят получше. И можно будет видеться иногда.

— Иногда — это хорошо, — улыбаюсь я. — А то Лина мне все новости передает.

— Лина? — Оливер хмурится. — Это та девушка со шрамом?

— Да. Она... она хорошая. Помогает мне.

— Будь осторожна, — говорит Оливер, и это звучит так странно — будто он старший, а не я. — Я слышал чужие разговоры, говорят, здесь просто так не помогают. Просто так ничего не бывает.

Я смотрю на него с удивлением. Четыре года выживания сделали из него не просто брата, а почти взрослого мужчину. Это и радует, и пугает одновременно.

— Я осторожна, — отвечаю я. — Обещаю.

Мы говорим еще немного — о пустяках, о том, что он ел, какие тут лекари, не обижают ли его. Обычные разговоры, которые так много значат, когда не знаешь, увидишься ли завтра.

И вдруг я замечаю за окном движение.

За маленьким зарешеченным окошком, выходящим во внутренний двор, мелькают тени. Я привстаю, вглядываюсь. Там, в свете факелов, несколько человек в серых балахонах грузят что-то на тележку. Что-то длинное, завернутое в ткань. Очень похожее на тело.

— Не смотри туда, — голос Оливера становится жестким, и я вздрагиваю.

Перевожу взгляд на него. Он бледен еще больше, если это возможно.

— Что это? — спрашиваю я шепотом, хотя уже догадываюсь.

— Ты не хочешь знать.

— Оливер.

Он молчит долго, очень долго. Потом говорит:

— Тех, кто умирает или... или становится опасным, увозят ночью. Говорят, в ущелье за стеной. Оттуда никто не возвращается.

— Ущелье? — я вспоминаю, что Лина уже упоминала это слово. — Что там?

— Никто не знает. Разговоров от тех, кто возит, не услышишь. А те, кого везут... — он замолкает.

Я снова смотрю в окно. Тележка уже скрылась за углом, но неприятное ощущение внутри остается.

— Почему ты мне раньше не сказал?

— Чтобы не напрягать тебя ещё больше, — Оливер смотрит мне прямо в глаза. — Мэй, здесь нельзя никому верить. Ни лекарям, ни стражам, ни тем, кто улыбается. Здесь все может оказаться ловушкой.

Я киваю. Эта правда тяжелее любой работы.

Снаружи доносится тихий свист — сигнал Лины. Время вышло.

— Мне пора, — говорю я, вставая. — Я еще приду. Как только смогу.

— Не рискуй, — просит Оливер. — Меня выпишут отсюда, и мы еще увидимся. Будь осторожна, Мэй.

— Буду, — обещаю я, хотя не уверена.

Он слабо улыбается. Я целую его в лоб и выскальзываю в коридор.

Назад я иду быстрее, уже не считая палаты. Мысли путаются: Оливер, ущелье, зараженные, которых увозят ночью... Что там на самом деле? Убивают? Бросают умирать? Или что-то еще страшнее?

Коридор кажется бесконечным. Лампы горят тускло, и тени пляшут на стенах, принимая причудливые очертания. Вдруг я слышу шаги. Кто-то идет навстречу.

Я вжимаюсь в стену, пытаясь слиться с камнем, но поздно. Человек выходит на свет.

Я узнаю его сразу. Красивое лицо, надменное выражение, дорогая одежда из темно-синего сукна, расшитая серебряной нитью. На плечи наброшен легкий плащ с меховой оторочкой — явно не здешней работы, из какого-то дальнего поселения. В руке — зажженная сигарета, тонкая, пахнущая не махоркой, а настоящим табаком.

Он стоит, прислонившись к стене, и смотрит прямо на меня. В полумраке его глаза кажутся почти черными, но в них поблескивают отблески огня.

Я замираю. Сердце ухает в пятки.

— Вечерняя прогулка? — спрашивает он спокойно. Голос низкий, чуть насмешливый, с легкой хрипотцой.

— Я... — язык не слушается. — Заблудилась.

— В лазарете? — он поднимает бровь. — Обычно сюда забредают только те, у кого здесь кто-то есть. Больной родственник? Друг?

Я молчу. Он делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю, чувствуя спиной холод камня.

— Не бойся, — говорит он, и в голосе появляется что-то похожее на мягкость. — Я не страж. Не донесу. Просто интересно.

Он смотрит на меня изучающе, и я чувствую себя муравьем под лупой. Вблизи он выглядит моложе, чем казался издалека — лет двадцать пять, не больше. Но глаза у него старые, слишком старые для такого лица. В них есть что-то холодное, оценивающее, от чего хочется спрятаться.

— Мэй, — произносит он, и я вздрагиваю — откуда он знает? — Я слышал, к нам пришла новенькая. С братом. Твой брат здесь, в лазарете, верно?

— Откуда... — начинаю я.

— Я здесь бываю, — он пожимает плечами, и плащ красиво колышется. — Интересуюсь, как лечат, кого лечат. Мой отец считает, что здоровье общины — важнейшая вещь.

Отец. Кассиан. А вот и его сын.

— Дэмиан, — представляется он, будто читая мои мысли, и слегка наклоняет голову.

— Видела вас на площади, — отвечаю я осторожно.

— И испугалась? — он усмехается, обнажая ровные зубы. — Не бойся. Мы не кусаемся. По крайней мере, без повода.

Он говорит легко, почти дружелюбно, но я не расслабляюсь. Слишком много предупреждений от здешних жителей.

— Я провожу тебя, — предлагает Дэмиан. — Здесь легко заблудиться, а ночью особенно. Идет?

Я колеблюсь. С одной стороны — это опасно. С другой — отказать сыну лидера? Это тоже опасно. Я смотрю на его лицо, пытаясь угадать подвох, но он смотрит открыто, даже дружелюбно.

— Хорошо, — говорю я наконец.

Мы идем по коридору. Дэмиан молчит, но я чувствую его взгляд — изучающий, но не враждебный. Свет ламп выхватывает из темноты детали его одежды: дорогую ткань, тонкую выделку кожи на сапогах, серебряную пряжку на поясе. От него пахнет не так, как от нас — не потом и грязью, а какими-то травами, может, мылом.

— Тяжело здесь? — спрашивает он вдруг.

— Где?

— В Элизиуме. Для новеньких всегда тяжело. Другая еда, другая работа, другие люди.

— Нормально, — отвечаю я коротко.

— Ты неразговорчива, — он усмехается. — Это хорошо. Много болтать здесь тоже опасно.

Я молчу. Мы проходим мимо открытой двери, из которой доносится запах лекарств и чей-то надрывный кашель. Дэмиан даже не поворачивает головы.

— Знаешь, Мэй, — говорит он, замедляя шаг, — мой отец... он строит здесь новый мир. Место, где люди могут жить в безопасности, не бояться заразы, не голодать. Это стоит многого. Иногда приходится чем-то жертвовать.

Я смотрю на него. О чем это он? Предупреждает? Или просто мысли вслух?

— Вы жертвуете людьми? — спрашиваю я, и сама пугаюсь своей дерзости.

Дэмиан останавливается, поворачивается ко мне. В его глазах мелькает что-то — удивление? интерес?

— Ты смелая, — говорит он тихо. — Это редкость. Но здесь смелость может быть опасна. Помни об этом.

Мы подходим к двери, через которую я вошла. Он открывает ее, пропускает меня вперед. Ночной воздух ударяет в лицо свежестью.

— Дальше сама? — спрашивает Дэмиан.

— Да. Спасибо.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Знаешь, Мэй, мне почему-то кажется, что мы еще встретимся. Не здесь, так в другом месте. Элизиум все-таки небольшой.

Я не знаю, что ответить. Просто выхожу в ночь.

Дверь закрывается за мной, и я стою, прижимаясь спиной к холодному камню, пытаясь унять дрожь. Вокруг тихо, только где-то далеко лает собака да шумит ветер в кронах деревьев за стеной.

Лина ждет в тени, и когда я появляюсь, хватает за руку, тащит прочь.

— Ты чего так долго? — шипит она. — Я уже думала, все, поймали.

— Почти поймали, — отвечаю я, все еще чувствуя на себе взгляд Дэмиана. — Встретила кое-кого.

— Кого?

— Дэмиана. Сына лидера.

Лина останавливается так резко, что я врезаюсь в нее.

— Ты шутишь? — ее голос дрожит. — Он тебя видел? Говорил с тобой?

— Да. Проводил до выхода.

— Ох, Мэй... — Лина качает головой. — Это плохо. Очень плохо.

— Почему? Он был вежлив. Не угрожал.