В конце марта девятка «Ю-88» налетела на только что построенный мост через Дон (хочу сказать похвальное слово нашим саперам, которые в ледяной воде при помощи бревен и металлических скоб наводили через могучие реки мосты, исправно служившие еще много лет после войны), с явным намерением его уничтожить. В воздух поднялась третья эскадрилья нашего полка под командованием капитана Якова Николаевича Сорокина, шедшего ведущим. За ним следовали: лейтенант Михаил Семенович Мазан, младший лейтенант Олег Бубенков, лейтенант В. А. Ананьев, лейтенант С. С. Баштанник, младший лейтенант Г. В. Бескровный, младший лейтенант Анатолий Николаевич Орлов, младший лейтенант Николай Григорьевич Минин, лейтенант Иван Васильевич Николаев. Они встретили немцев на подлете к мосту и сразу же обратили их в бегство — выходить на противника еще на его подлете к цели нам очень помогали радиолокаторы, переданные англичанами, и неплохие отечественные радиостанции на самолетах, действовавшие на расстояние до ста километров. Немцы уходили восвояси, растянув свой строй километра на два. Наши кинулись за ними вслед, атакуя пушечным огнем и скоро завалили один «Хенкель-111», и серьезно повредили второй. Именно здесь погиб наш штрафник — младший лейтенант Олег Бубенков, о котором я уже рассказывал. Он атаковал «Хенкель» на высоте двух тысяч метров, пока тот не загорелся и, оставляя за собой шлейф черного дыма, с понижением пошел на вынужденную посадку на нашей территории. Олег увлекся и, видимо, решив, что главное уже сделано, подошел к немцу метров на 50 и принялся добивать его из своей пушки. Но в этот момент вдруг ожил стрелок — радист, притаившийся в колпаке на верхней части фюзеляжа самолета противника, и открыл огонь из спарки тяжелых пулеметов. Одна из первых очередей попала в кабину нашего истребителя. И бомбардировщик, и наш «ЯК» упали на землю почти рядом.
Земля просыхала, чувствовалось, что вот-вот могут начаться большие наземные сражения. Следует сказать, что немцы значительно поправили свои дела после Сталинграда, проведя успешное контрнаступление под Харьковым, взятом было нашими войсками. Их боевой дух вновь поднялся после мартовских боев и повторного захвата индустриальной столицы Украины. Снова предстояло выяснить, кто есть кто: и на земле, и в воздухе. А пока на нашу дивизию командование фронтом возложило задачу постоянно вести разведку войск противника вдоль всего Миус-фронта и в Донбассе. Особенно часто задействовали для этого 31-й гвардейский полк под командованием Бориса Ерёмина, скоро ставшего замкомандиром дивизии, передав полк майору Куделе. Ребятам случалось вылетать на разведку по три раза в день.
Особенно хорошо выполнял эти задания пилот Савва Морозов, в отличие от своего знаменитого однофамильца не имеющий ничего общего с материальной поддержкой большевистской партии, зато умеющий под огнем десятков стволов с земли хладнокровно кружиться над немецкими позициями, высматривая, где у них какой танк, орудие, или склад боеприпасов. Об этом Савва сразу стучал по радио нашим артиллеристам, и те подбрасывали немцам уральского металла. Каждый такой вылет на разведку был верной игрой со смертью — случись немцам сбить Савву, крутившегося над ними метров на 500, и они, конечно, сразу бы его расстреляли. Но низенький, будто налитый кровью крепыш и грубиян Савва, командир одной из эскадрилий, лишь презрительно хмыкал при упоминании такой перспективы, давая понять, что ему на это наплевать. Немцы не могли достать Савву до самого конца войны, сколько он им не пакостил, особенно в Венгрии, где командование наших танковых корпусов и конно-механизированных групп на Морозова буквально молилось, произведя его в почетные танкисты. Уважали Савву и конники за безошибочное указание мест, где замаскировались «Тигры» и «Пантеры».
Зато наши чуть не расстреляли Савву. В эскадрилье Саввы было несколько летчиков-евреев, воевавших нормально, в частности, сам Савва постоянно летал на боевые задания с летчиком Шапиро, который, как и Морозов, был Героем Советского Союза. Но был летчик-еврей, который отлынивал от полетов под разными предлогами. Шапиро предложил его проучить. Савва с восторгом поддержал эту идею. Они накрыли бедного еврея одеялом и принялись его воспитывать, обрабатывая кулаками на койке в общежитии для летчиков, расположившемся в венгерском селе Тапио-Серт-Мартон. Под воздействием этих педагогических приемов бедный еврей умер, а Савва, взявший на себя всю вину, пошел под трибунал. Ему припаяли десять лет заключения, предварительно разжаловав в рядовые. Морозова совсем уже собирались отправлять на отсидку, но танкисты сразу почувствовали отсутствие Саввы: немецкие «Тигры» и «Фердинанды» принялись вовсю жечь «Тридцатьчетверки» корпуса генерала Кравченко и наносить удары по конно-механизированной группе Плиева. Наземные командиры, вхожие лично к Сталину, потребовали: «Отдайте Савву!!», и скоро рядовой Савва Морозов уже вновь кружился над немецкими боевыми порядками, чуть не пальцем тыча в немецкую бронетехнику, наводя на нее наших артиллеристов, которые мгновенно наносили удар по тем местам, куда пикировал Савва — обходились даже без радиосвязи, понимая друг друга без слов и реагируя мгновенно. Над Будапештом Савва в бою буквально вырвал назад свое майорское звание. А начинал он свою карьеру над Донбассом.
Неплохие разведчики выросли и в нашем полку: Лобок, Дзюба, Бритиков, Ветчинин. Немцы увидели, что мы с воздуха довольно успешно читаем замыслы их командования, и с аэродромов в Донбассе все чаще стали надоедать нам своими визитами. Командующий 8-ой воздушной армией генерал-майор Т. Т. Хрюкин, решил ответить немцам взаимностью и нанести сильный штурмовой удар по их аэродромам в Донбассе. Особенно по аэродромам в районе станции Успенская и возле самого Донецка, тогда Сталино. И кто бы мог подумать, что эта затея нашего командующего обернется одним из самых оглушительных поражений 75-го гвардейского штурмового полка и нашего — 85-го гвардейского истребительного.
Немного предыстории. Позволю себе еще раз удивиться кадровой политике, заведенной у нас в стране после революции. Политика эта была главной гордостью партии и, в частности, усатого дяди Джо, заявившего почти что следующее: «Свои кадры решают все». Возможно, Джо имел в виду не только кадры грузинской мафии, но и другие. Но на деле вышло так, что постепенно все кадры, за редкими исключениями, стали номенклатурой дядь, земляков, сватов и разнообразных группировок. Болезнь эта, людям свойственная, и поныне имеет место. Весной 1943-го года встал вопрос о кандидатуре командира 75-го гвардейского штурмового полка. Своих достойных ребят было, хоть отбавляй — проверенных в огне и крови. Но вдруг мы, истребители, постоянно сопровождавшие штурмовиков полка и так породнившиеся с ними, что фактически считали себя одной воинской частью, не без удивления узнали, что командира к штурмовикам назначает сама Москва. Об этом говорили с таинственным придыханием, и мы ждали появления какого-то истинного воздушного богатыря. Но появился майор Пивенштейн, мужчина лет под сорок, лысоватый, как большинство летчиков, которым встречный воздушный поток забирается под шлем, среднего роста, сероглазый и розовощекий. Мы, фронтовики, уже имевшие по несколько орденов и медалей, сразу посмотрели на его грудь. Она была чиста от наград. Мы стали осторожненько щупать нового командира штурмовиков, по поводу его боевого прошлого. Майор оказался на редкость болтливым и на все наши вопросы по поводу воздушных побед, сообщал, что он гражданский летчик, летал в разные страны мира, где приобрел привычку пить французский коньяк и закусывать ананасами. Он с пренебрежением отзывался о нашей пятой летной норме, которая на фронте была символом вкусной и здоровой пищи.
Нам сразу стало ясно, что этого фрукта и франта не то что к полку, а даже к штурмовику пока подпускать рано. Но что поделаешь, наши свирепые кадровые Церберы, готовые рыться в родословной простого колхозника вплоть до Адама и Евы, сразу становились ручными шавками и закрывали глаза на что угодно, если им подавали вышестоящую команду. Но вот кто подал команду к возвышению Пивенштейна? Наверное, кто-то высокий, если даже Хрюкин согласился с таким странным назначением. Пивенштейн смахивал на еврея и мы, честно говоря, грешили на Кагановича. Вообще, история, связанная с Пивенштейном, во многом остается темной и до сих пор, носящей какой-то оттенок плохого романа о шпионах. Не исключаю, что могли быть в ней задействованы и люди из нашей разведки, по идиотски выполняющие чье-то идиотское указание.
