Ходжа торопливо поднялся:

— Я пошел. А то меня уж, верно, хватились: слишком долго ужинаю.

— Ладно, иди. Ну, Айтымбет-бай?

— Я... попытаюсь...

— Э, нет, это не разговор! Что значит: попытаюсь? Ты должен отвечать твердо: все исполню, Жалеке! Впрочем, ежели собственная башка тебе не дорога... тогда поступай как знаешь. Можешь и отказаться. Только помни: или он — или ты!

Серкебаю ничего не оставалось, как покорно повторить:

— Ладно, Жалеке, все исполню.

Придя домой, он прикинулся больным. Далось ему это легко: после разговора с Жалменом его знобило, бросало то в жар, то в холод, он бредил и стонал во сне.

Айхан не помнила, чтобы отец когда-нибудь болел так тяжело, и, тревожась за него, всю ночь просидела у его изголовья.

Жиемурат, проснувшийся ни свет ни заря — ему хотелось пораньше выехать в район, — проходя через комнату хозяев, увидел Айхан, прикорнувшую возле лежащего отца.

Веки у нее были воспаленные, и он понял, что девушка провела трудную, бессонную ночь.

Обеспокоенный, Жиемурат присел у ног Серкебая на корточки, потрогал босые ступни — они горели.

— С отцом прежде не случалось такого? — спросил он у Айхан.

— Да он сроду не хворал.

— Сереке! Ноги у тебя ноют? Давай-ка я их потру! — и Жиемурат принялся осторожно массировать сначала мышцы ног, потом спину.

Он все спрашивал — не больно ли Серкебаю, в голосе его звучали забота и тревога.

Серкебай только покряхтывал в ответ:

— Ох, боле... Спасибо, родной... Вроде, легче стало...

И сам морщился — потому что благодарность его шла не от чистого сердца. Сильные, добрые руки поглаживали, сжимали мышцы и мускулы его тела, и Серкебаю невыносимо было ощущать их силу и доброту.

— Хватит, Жиеке... Спасибо.

Плотно укрыв больного одеялом, Жиемурат пошел умыться, после чая сказал:

— Ты уж прости, боле, я вынужден тебя покинуть. Надо ехать в район.

— Что ж... По-ез-жай... — Через силу ответил Серкебай, казалось, он вот-вот впадет в забытье.

— Постараюсь достать в районе лекарства, — пообещал Жиемурат и обратился к Айхан. — Ты следи, чтобы отец не раскрывался, не то простудится. Ах, черт, не ко времени эта поездка... Но ничего не поделаешь: дело не терпит, надо ехать.

Вскоре за Жиемуратом пришли, и он уехал.

Серкебай, повалявшись еще немного, кряхтя, поднялся, примостился у очага погреться. Жена поставила перед ним чайник, он налил чая себе в пиалу, но не притронулся к ней: не хотелось ни пить, ни есть.

Айхан не отрывала от отца испуганных глаз, вздрагивала при каждом его стоне.

Накинув на себя старенький гупи, Серкебай вышел во двор, а вернувшись, долго в какой-то нерешительности смотрел на свой малахай, висевший на колышке, вбитом в стену. Айхан обрадовалась: отцу, видно, лучше, он собирается одеться и отправиться по делам.

Но Серкебай, тяжело вздохнув, снова улегся в постель. Он попытался уснуть, но сон не шел, хотя он всю ночь не сомкнул глаз. Отчаяние и страх охватили его душу. Что же он лежит-то? Надо ведь что-то делать, валяться тут — это не выход!

Отбросив одеяло, Серкебай вскочил и некоторое время ошалело смотрел вокруг, потом схватил в охапку свою одежду и, так держа ее в руках, в бессилье опустился на постель. Кинув одежду в сторону, Серкебай опять забрался под одеяло и долго лежал неподвижно, словно мертвый.

Айхан казалось, что отец теряет рассудок, она плакала.

Ажар подошла к мужу, легонько толкнула его:

— Что с тобой, отец? Уж ты не пугай нас.

Серкебай молчал, и Ажар решила, что он заснул. Но Серкебаю по-прежнему не спалось, голова разрывалась от тяжких дум:

«Разве я видел от Жиемурата что-нибудь, кроме добра? И нынче вон как он обо мне заботился: ноги растер, лекарства хочет привезти. Он ведь мой боле, брат. Как же я его...»

Серкебай даже про себя не решился произнести слово «убью». Боле, брат... А ведь он, вроде, благоволит к его дочке, к Айхан. Серкебай не раз замечал, как они обменивались многозначительными взглядами. Вот бы сделать Жиемурата зятем и навсегда поселить в своем доме.

И тут же Серкебай горько усмехнулся. Эк, размечтался! Да разве допустит это Жалмен и ходжа? Им Жиемурат как кость поперек горла! И если сейчас не поехать вслед за ним — то несдобровать ему, Серкебаю. Мысли его снова перепутались, и все поплыло перед ним, как в тумане.

* * *

Обычно ходжа, завидя Жиемурата, кружился вокруг него, как преданная собачонка.

Однако сегодня, когда Жиемурат явился к нему за конем, ходжа изменил своей привычке. Он сидел на корточках, съежившись, как от холода, мрачно нахохлясь.

Подойдя, Жиемурат участливо спросил:

— Что с вами, ходжеке, о чем задумались?

Ходжа, словно только что очнувшись, стряхнул с себя оцепенение и вскочил на ноги. Он вывел из конюшни коня, помог Жиемурату оседлать его.

Жиемурат наблюдал за ним с удивлением: в лице у ходжи не было ни кровинки, губы белые, и двигался он с трудом, еле поднимая ноги, будто примерзшие к земле. Поглаживая коня по гриве, Жиемурат сочувственным тоном повторил свой вопрос:

— Отчего такой пасмурный, ходжеке?

Ходжа сделал вид, будто не расслышал, о чем его спрашивают, тогда Жиемурат успокаивающее проговорил:

— Понимаю вас, аксакал. Вы, верно, до сих пор чужим тут себя чувствуете. Потому я поручил Айхан опекать вас. Захотите поесть, приходите к ней в любое время, не стесняйтесь. А Темирбек или Давлетбай на эти часы заменят вас. Я с ними договорился. В район я ненадолго, завтра или послезавтра вернусь.

У ходжи после этих слов отлегло от сердца, но глаза невольно заволоклись слезами, он ничего не видел перед собой.

«Завтра или послезавтра вернусь». Нет, никогда тебе не вернуться, добрый человек!»

Когда Жиемурат сел на коня, ходжа хотел было что-то сказать ему, но удержался. А Жиемурат, любивший перекинуться с ним шуткой, наклонился с коня и с улыбкой сказал:

— Как, аксакал, не нашли еще себе какую-нибудь вдовушку?

Ходжа всегда отвечал на такие шутки дребезжащим смешком. Но сейчас лишь натянуто улыбнулся:

— Зачем мне хозяйка? Перебьюсь.

— Не обижайтесь, аксакал. Я пошутил. Вы мне — как родной отец. Поверьте, если бы мне самому посчастливилось жениться, я бы взял вас к себе в дом.

У ходжи дрогнул голос:

— Спасибо на добром слове, братец. Недаром, видно, говорится, что под крылом мудрого джигита могут вырасти сорок таких же джигитов.

— До свидания, ходжеке! Берегите колхозное добро, как зеницу ока! — и Жиемурат ударом колена тронул коня.

Ходжа долго смотрел ему вслед сквозь мутную пелену слез. Бедняга, он и не подозревает, что его ждет!.. Как это он сказал? «Вы мне — как родной отец». У ходжи щемило сердце от этих слов.

Войдя в контору, он пристроился за столом, где обычно сидел Жиемурат. Невеселые думы черными тучами окутали его мозг. Он правду сказал Жиемурату: зачем ему хозяйка? У него ведь есть и жена, и дети. Только сейчас они далеко-далече, и он даже не знает, как им живется. Думают ли, вспоминают ли они о нем? И когда-то он теперь их увидит? Ведь после убийства Жиемурата ему придется жить подобно перекати-полю, которое гонят, куда им вздумается, злые ветры.

Ходжой вдруг овладела ярость. Почему это он должен вековать свой век вдали от семьи? Какая ему радость, какой прок от нынешнего житья-бытья? Жалмен все тюрьмой его пугает — да он и сейчас, как в тюрьме, окружен глухими стенами! Жалмен... Врет он все — про то, что якобы пользуется у Жиемурата безграничным доверием. Жиемурат верит ему, ходже... «Вы мне — как родной отец...» Надо потолковать с Серкебаем, когда тот придет за конем!

Но Серкебай так и не пришел.

Ходжа, опершись грудью на стол, подтянул к себе листок бумаги, взял лежащий на столе карандаш и склонился над бумагой, что-то бормоча про себя.