Возле конторы было полно народу, но никто не приветствовал Жалмена, каждый был занят своим делом: крестьяне приводили в порядок коровник.

Нуржан-уста, пришедший со всеми своими инструментами, чинил соху.

Рядом стоял ходжа, он вытянул шею и изогнулся над мастером, как цапля над водой.

— Эй, ходжеке! — окликнул Жалмен. — Где Жиемурат?

Ходжа догадался, что Жалмен пришел неспроста, и отошел в сторону от Нуржана.

Приблизясь к нему, Жалмен шепнул:

— Сегодня вечером!

Ходжа молча кивнул в знак того, что все понял.

Дома Жалмен еле дождался захода солнца. Ему не терпелось увидеться со своими сообщниками.

На его беду, ночь выдалась лунная, светлая. Звезды сияли во весь накал. Заговорщики поспешили убраться подальше от аула и укрылись в зарослях осоки.

— Только давайте поскорей! — поторопил ходжа. — Я сказался, что иду поужинать. Оставил заместо себя Давлетбая. Скоро Жиемурат должен прийти.

— Ты не паникуй! — поморщился Жалмен. — Успеешь в свой загон.

Ходжа и Серкебай выжидательно уставились на Жалмена.

А для того главной заботой сейчас было — и виду не показать, что он боится прежде всего за свою шкуру. Если они догадаются, что он, Жалмен, вот-вот может быть разоблачен, то тут же от него отступятся.

Жалмен начал хвастливо и уверенно:

— Вы верно, и сами заметили, что с каждым днем Жиемурат доверяет мне все больше и больше. Нет вопроса, по которому он со мной не советовался бы. И секретов у него от меня тоже нет. И вот вчера позвал он меня и говорит: ты хорошо знаешь Серкебая-ага? Мы подозреваем, что это Айтымбет-бай, бежавший из Мардан-ата. И еще он сказал, что собирается сообщить о своих подозрениях в ГПУ. На днях он как раз должен ехать в район. — Он испытующе посмотрел на Серкебая. — Плохо дело, Сереке!

У ходжи отлегло от сердца — опасность, оказывается, грозила только Серкебаю. Он даже вздохнул с облегчением, но Жалмен бросил на него предостерегающий, мрачный взгляд:

— А тебе рано радоваться, ходжеке! Мне передавали, будто на одном из допросов Омирбек сказал: я, мол, в ауле никому зла не сделал, и мне некого винить в своем аресте. Но вот ходже, который невесть откуда прибыл в наш аул, я как-то намекнул, что, вроде, где-то его видел. После этого меня и арестовали. Это, ходжеке, доподлинные слова Омирбека — ты же знаешь, у меня большие связи в ГПУ. И насколько мне известно, Жиемурату поручат проверить это показание старика.

Лицо ходжи сделалось белым, как хлопок:

— Хау! А он ничего не говорил о воре, которого отпустил?

— Об этом случае мы сами сообщили сотрудникам ГПУ. Я видел — они не верят, что старик мог убить Айтжана. И дабы показать, что он давний враг народа, я рассказал, как однажды он помог бежать бандиту из шайки Джунаид-хана, пойманному аульными активистами.

Ходжа схватился за голову, начал раскачиваться всем телом:

— Вай! Значит, это ты сам вырыл нам яму! Живьем в землю хочешь нас закопать!

Ходже было чего опасаться. Старый Омирбек, и правда, видел его однажды — лицо в лицо. Ведь ходжа и был тем вором, которого старик пожалел и который, как потом выяснилось, слетел хищной птицей с руки Джунаид-хана.

Когда удалось избавиться от старика, ходжа обрел спокойствие. Но Омирбек-то, оказывается, не успокоился!.. И ходжа чувствовал себя сейчас птицей, попавшей в силки. Надо было разорвать их и любой ценой вырваться на волю!

Ходжа вспрыгнул на ноги — словно кто подсунул под него горячие угли, затравленно озираясь, прошипел:

— Бежим из аула! Больше нам ничего не остается.

Серкебай, сидя на корточках, молчал, думая о чем-то своем.

Жалмен, косясь на него, ковырял в зубах сорванной острой травинкой.

Небо казалось встревоженным, неспокойным. С черной вышины падали звезды, они летели на головы заговорщиков, словно желая поразить их, но, не долетев, таяли над горизонтом. Другие звезды, сиявшие в небе, многозначительно перемигивались, — казалось, они договаривались о том, чтобы разоблачить тайные замыслы этой троицы, хоронившейся в осоке.

Серкебай все не поднимал головы. Ему вспоминались советы дочери, которая настаивала, чтобы он признался во всем властям, и уверяла, что ему не по пути с врагами народа, им все равно скоро конец, они обречены.

В глубине души он и сам сознавал это. Но он не осмеливался порвать с Жалменом, потому что страшился его. Этот мерзавец способен не только предать, — он и убьет, не задумываясь!

После долгого молчания Серкебай сказал:

— Хорошо, убежим. А где же мы укроемся?

Жалмен усмехнулся. Так... И этот — в кусты! Что ж, придется продиктовать им свою волю.

Он властно, с презрением проговорил:

— Глупцы! Удрать — легче всего. Но чего вы, собственно, испугались? Я-то пока — здесь. А если, и впрямь, наступит для вас черный день, так тоже можете положиться на меня: как-нибудь помогу вам понадежней укрыться.

— Ты не томи нас, братец! — взмолился ходжа. — Скажи, что нам делать?

— Так слушайте, пустоголовые! Бежать вы всегда успеете, — Жалмен выпрямился, смерил Серкебая пристальным взглядом. — Ты, Айтымбет-бай, что-то юлишь в последнее время! А ведь я давно тебе говорил — если ветер поднимет верблюда, то козу в небеса унесет! Мне будет худо — вам еще хуже! Потому я прежде всего о вас забочусь. И ради самих себя, — Жалмен стиснул зубы, — вы должны покончить с Жиемуратом. Это сделаешь ты, Айтымбет-бай. Потому что именно для тебя вопрос стоит так: или он — или ты. — Он повернулся к ходже. — Что ты на это скажешь, ходжеке? Айтымбет-баю и сподручней его убить — проще, чем выпить воды. Жиемурат живет у него в доме. Ему легко выбрать удобный момент. И кому придет в голову, что хозяин убил своего жильца! Как говорили в таких случаях: дорогая чалма моя, ты спасаешь меня от подозрений! И учти, Айтымбет-бай. Если ты все-таки струсишь и не исполнишь своего долга — считай, что ты сам уже в могиле!

У Серкебая мелко-мелко дрожал подбородок.

— Жалеке... неужто нет другого выхода?

— Э, да ты, гляжу, уже хвостом крутишь! Уж не хочешь ли породниться... вот с этим! — Жалмен выхватил из-за голенища сапога большущий кинжал и поднес его к шее Серкебая.

У того слезы выступили на глазах.

Ходжа в ужасе смотрел на обоих.

Спрятав кинжал, Жалмен обратился к Серкебаю:

— Я уж говорил, что Жиемурат должен ехать в район. Ты, случаем, не знаешь, когда?

— Кажется, завтра утром, — все еще трясясь всем телом, словно в лихорадке, слабым голосом ответил Серкебай.

У Жалмена напряглись все мускулы на лице. Значит, завтра днем Жиемурат явится в ГПУ и доложит там о нем, Жалмене. Нужно поторопиться и опередить его!

— Вот тебе и удобный случай, Сереке! Нет необходимости проливать кровь у себя в доме. Завтра, как только Жиемурат выедет из аула, ты поскачешь следом. Ну, как? Я ведь тоже умею давать полезные советы! А ты, ходжеке, подбери для него самого быстрого коня. Если же вы замешкаетесь и сорвете дело — пеняйте на себя! Тогда твоим костям, Айтымбет-бай, гнить в тюрьме, — предупреждаю! Или нет... Если я узнаю, что Жиемурат добрался до района целым и невредимым, то не сносить тебе головы, Айтымбет-бай, я убью тебя — чтобы не видеть арестованным!

Серкебай чувствовал себя так, будто небо всей тяжестью навалилось на его плечи.

Жалмен, вынув из кармана наган, передал его Серкебаю и уже мягче сказал:

— На, возьми. И не дрожи, как заячий хвост! Вот тут нажмешь — это курок. Не уходи, пока не убедишься, что твой жилец мертв. Вернувшись, сдай коня ходже и ступай домой. Ляжешь спать — будто ты и не поднимался. Хм... Неплохо было бы, если бы ты срочно заболел. Пусть те, кто придет провожать твоего боле, увидят тебя занедужившим. И, воротившись, продолжай «болеть». Тогда ты — вне всяких подозрений! Как, ловко придумано? Я и ходжа все время будем на людях. Ты — «хворый». Никому и в голову не придет припутывать нас к убийству Жиемурата! Все будет шито-крыто. Ну, как? Понятно? Ох, все-то вам разжуй да в рот положи! Сами совсем разучились соображать.