Нуржан еще больше напыжился и с любопытством посмотрел на Жиемурата:

— Гхм... Что ж, я готов.

— Спасибо, ага. Я знал, что вы так скажете. Уста, такому доброму мастеру грех работать лишь на себя. И для вас, и для всех будет полезней, если вы потрудитесь на общество. На колхоз! — Жиемурат с обидой нахмурил брови. — А вы... вы даже не пришли на собрание. Знали бы, как я вас ждал!

Насупился и Нуржан:

— Ты же, верно, наслышан — я все люблю делать по своей воле. И не терплю, когда мне угрожают и силком куда-нибудь тянут. Э-гей, уж я тогда упрусь — ничем меня с места не сдвинешь!

Жиемурат в недоумении поднял брови:

— Кто же тебе угрожал?

— Да ваш Жалмен. Заявился ко мне домой да как разорется: ступай, говорит, на собрание, не то худо будет! Уж он и так, и сяк меня честил. Ну, я рассерчал и остался дома. А, ей-богу, попроси меня миром да ладом — пошел бы.

Жиемурату все стало ясно. Жалмен тоже сыграл на слабой струнке мастера, зная его упрямство и понимая, что угрозами только оттолкнет его от колхоза. Эту-то цель, видно, Жалмен и преследовал...

Жиемурат невольно покачал головой и, обращаясь к Нуржану, сказал с укоризной:

— Уста, вы же открытой души человек! Что же не пришли ко мне с вашей обидой?

— Э, мы привыкли молчать, когда Жалмен грозится. Он ведь на всех — с криком. И на меня орал: мол, душу из тебя выну, в порошок сотру!

— М-да... Слава богу, хоть теперь-то вы заговорили.

Нуржан улыбнулся:

— Говорят, ежели труса все время пугать — так он храбрым становится. Что греха таить, я впервые вот так душу-то выкладываю.

— И правильно! За вашу искренность я и уважаю вас, уста. Ладно, бог с ним, с Жалменом. Как вы насчет моего предложения — потрудиться на общество? Пора вам вступать В колхоз, ага! Ну? Согласны?

— В колхоз? Прямо сейчас, что ли?

— А что медлить? Ради такого случая мы быстренько созовем собрание и примем вас.

Нуржан почесал в затылке. Ему льстило, что Жиемурат так ценил его как плотника и кузнеца. И вон как он с ним обходителен... Ишь, ради него одного — соберут колхозников. Грешно на такое уважение ответить строптивостью.

Нуржан решительно махнул рукой:

— Пошли, братец. Была не была — вступаю в твой колхоз!

Когда они подошли к конторе, их окружили колхозники, сооружавшие коровник.

Жиемурат, обращаясь к ним, сказал, показывая на мастера:

— Вот, сам Нуржан-ага к нам пришел. Хочет вступить в колхоз. Как, примем?

И все дружно, как один, откликнулись:

— Чего там! Ясно, примем!

Жиемурат с улыбкой повернулся к Нуржану:

— Ну вот, вы теперь член колхоза.

Он провел мастера в контору, где Давлетбай и Айхан корпели над какими-то бумагами, и попросил Давлетбая:

— Напиши-ка заявление для Нуржана-ага.

Давлетбай вскочил со своего стула и усадил на него мастера. Стоя начал составлять заявление. Обернулся к Нуржану:

— Как писать, уста-ага, — что сдаете в колхоз?

Нуржан растерянно оглянулся, но в это время в контору вошли Садык и Турганбек и поспешили ему на помощь:

— Пиши: сдает кузницу. Что еще-то он может сдать?

— Ладно. Кузницу, так кузницу, — согласно кивнул Нуржан. — Мехи, правда, старые.

— Ничего, подлатаем!

Давлетбай снова спросил:

— А женге тоже вступает?

Нуржан замотал головой:

— Ей и без колхоза забот хватает: дитя нянчить, еду готовить.

— Ха! Тоже мне работа! — поддел его Турганбек. — Гляди, как бы она у тебя не разжирела, дома-то сидя.

Все рассмеялись. А Жиемурат разъяснил, что колхоз создает все условия, чтобы вступившие в него женщины могли работать, а детей матери смогут оставлять в колхозных яслях. Он говорил так убедительно, что Нуржану пришлось согласиться — записать в колхоз и жену, хотя сделал он это с явной неохотой.

Подготовив заявление, Давлетбай протянул его Нуржану-уста для подписи.

В это время вошел Жалмен.

Он не знал о собрании, состоявшемся перед конторой и принявшем плотника в колхоз, и, увидев заявление, строго напустился на присутствующих:

— Ха! Я гляжу, вы уж за других заявления пишете! И в колхоз, значит, теперь без собрания принимаем? Не думаю, что за это нас погладят по головке.

Наступило неловкое молчание. Все понимали, что это, конечно, не дело — писать заявление за тех, кто пожелал вступить в колхоз. Того гляди, по аулу могли поползти слухи, что вот, мол, крестьян силой загоняют в колхоз, даже заявления пишут не они сами, а Давлетбай, Айхан или Жиемурат.

Однако поспешные обвинения Жалмена произвели на всех какое-то тягостное впечатление.

Айхан оглядела его со скрытой насмешкой и сказала:

— Все шутите, Жалмен-ага? Напрасно. Нам сейчас не до шуток.

Жалмен побледнел, нервно погладил усики:

— Какие тут шутки! Хау, а вдруг завтра явится комиссия — проверять заявления? Спросят: кто это заявление написал, ты? Нет, Давлетбай. А это? Жиемурат. А в колхоз вы добровольно вступили, попросили об этом общее собрание? Какое там собрание, нас заставили! Вот ведь как могут ответить наши крестьяне! Да вы что, товарищи, законов не знаете или забыли о них? А может, сознательно идете на их нарушение, а?

Неожиданно в разговор вступил Турганбек:

— А ты, Жалеке, не пугай нас законами-то! Законы у нас творит народ — такие вот бедняки, как я. А для меня какая разница, кто за меня заявление нацарапает. Сам-то я все одно не смогу: неграмотный. А насчет собрания... так было собрание, мы все подняли руки за Нуржана-уста! Он в колхоз пришел не петляя, прямой дорогой. И мы, значит, рады за него.

Жиемурат, словно он и не слышал этого спора, положил руки на широкие плечи Нуржана:

— Поздравляю, ага! Отныне вы наш брат и колхоз — ваша семья. Харма! Мы желаем вам удачи в работе!

Передав Айхан заявление, подписанное Нуржаном, Жиемурат вместе с ним, Садыком и Турганбеком вышел на улицу и присоединился к работавшим колхозникам.

А Жалмен, ошеломленный происшедшим, остался стоять как вкопанный, напряженно раздумывая — как ему лучше поступить?

34

Как всегда, когда его обуревали тревога и ярость, Жалмен всю ночь проворочался в постели без сна и утром никуда не пошел — не поднялся даже, чтобы выпить чаю. Он то кусал губы, то злобно сжимал кулаки. И все ясней для него становилось, что нет теперь иного выхода, кроме как расправиться с Жиемуратом. Этот пришлый что-то заподозрил. Не случайно он недавно накричал на Жалмена, заявив, что это Жалмен виноват во всех бедах, а вчера, в конторе, не стал даже возражать ему — а ведь он все слышал, только делал вид, будто безразличен к происходившему!.. А тут еще Нуржан... Сам бы он не вступил в колхоз — наверняка его уговорили. Значит, с ним беседовали. Значит, он мог и проболтаться о том, как Жалмен угрожал ему...

Все запутывалось, и не с кем было поделиться своей тревогой, не с кем посоветоваться: ходжа теперь словно привязан был к этому проклятому загону.

Не вытерпев, он выскочил на улицу.

Над ним распахнулось чистое, ясное небо: ни облачка, даже крохотного, величиной с тюбетейку. Предполуденное солнце резало глаза. Снег всюду уже стаял, под ногами чавкала грязь. В лицо дул по-весеннему легкий ветерок. Сауир, первый месяц весны, вступал в свои права.

Жалмен продвигался вперед медленно, с трудом вытаскивая сапоги из вязкой жижи, прикрывая ладонью глаза от солнечных лучей. Он часто оскальзывался и еле удерживал равновесие. Обходя старый турангиль, росший перед домом Серкебая, он все же, оступившись, упал. Тяжело поднявшись, оглянулся, — не видел ли кто, — и, отломив от турангиля ветку, стал счищать грязь с одежды.

Когда он добрался, наконец, до Серкебая, то шатался, как пьяный. На его счастье, дома, кроме самого хозяина, никого не было.

Жалмен повелительно бросил Серкебаю:

— Встретимся нынче вечером! — и тут же поспешил дальше.