* * *

Жалмен, уверенный в успехе дела, спал в эту ночь крепким сном.

Утром вместе с Темирбеком и другими колхозниками он вышел в поле выкапывать корни деревьев, готовить землю для посева. Узнав от Темирбека, что Жиемурат уехал в район, он и совсем успокоился.

В полном убеждении, что все выполнено, как и замышлялось, вечером Жалмен отправился домой к «больному» Серкебаю выведать у него подробности.

Серкебай пил чай, на плечи было накинуто теплое гупи, голова обмотана бельбохом.

Жалмен одобрительно усмехнулся про себя: ну, и актер, и не подумаешь, что он лишь притворяется больным! Ловко все обделал, и впрямь, ни в чем его не заподозришь.

— Что, захворал? — спросил Жалмен, многозначительно поглядев на Серкебая. — Мне уж говорили. Так целый день и не выходил из дома?

— Да куда ему, совсем занемог! — за мужа ответила Ажар. — С ночи с ним возимся. Вот только сейчас поднялся, а то все лежал и лежал, мы уж боялись — богу душу отдаст.

Кровь отлила от лица Жалмена, он почувствовал под сердцем противный холодок, будто кто положил туда кусок льда.

Стараясь не выдать обуревавших его чувств, он небрежно кинул Серкебаю:

— Сходил бы подменил ходжу. Больше некому: все намаялись за день. А у ходжи с утра крошки во рту не было, пусть хоть поужинает. Или уж так болен, что и до конторы не сможешь добраться?

Он поднял глаза на Серкебая, в них пылал мрачный огонь.

Серкебай, чтобы только отвязаться от него, поспешно кивнул:

— Я пойду, пойду.

Он проводил Жалмена до дверей и изнутри крепко запер их. Неверной походкой добрел до постели и лег.

— Вы что же, не пойдете? — удивилась Айхан.

Серкебай не ответил. Некоторое время он беспокойно ворочался в постели со вздохами и стонами, а потом затих — видно, уснул.

Айхан не понимала, что творится с отцом. Может, совесть его мучает?.. Ох, как же уговаривала она его признаться во всем Жиемурату. Да и сама не раз собиралась рассказать любимому о прошлом отца, только в последний момент решимость покидала ее. Как знать, что ждало бы отца, сумел бы Жиемурат его выручить? Если бы все кончилось для него бедой, то все стали бы показывать пальцами на Айхан: неблагодарная, предала родного отца!

Сегодня, когда Серкебай так внезапно заболел, Айхан и в голову не пришло, что он мог притвориться. Но, ухаживая за ним, она временами ловила в его глазах выражение страха и душевной муки и начала подозревать недоброе. Однако никакие подозрения не в силах были затушить дочернюю ее любовь. Ведь она у Серкебая — единственная. Она его защита и опора. Нет, она неспособна нанести ему удар — надо подождать, пока сам он не одумается и не придет к разумному решению. А может, все-таки поговорить с Жиемуратом, когда он вернется? Хуже будет, если он сам узнает все об отце. Он ведь что-то подозревает, и у него есть для этого основания. Как все сложно! Хорошо хоть, что удалось организовать колхоз.

Перед мысленным взором Айхан распахнулось недалекое будущее. По всему краю созданы колхозы — вопреки вражеским проискам, наперекор отчаянному сопротивлению недобитых басмачей и затаившихся богатеев. Враг разгромлен. В крестьянских домах ярко сияют лампочки Ильича. Старики окружены заботой и почетом. Вот она с Жиемуратом возвращается вечером с работы... А дома отец и мать нянчат внука, убаюкивая его песнями из «Алпамыса»...

Мечтая, Айхан и не заметила, как задремала. Проснувшись, долго еще сидела с закрытыми глазами. Ей чудилось, что Жиемурат с улыбкой смотрит на нее. Жиемурат... Какой он добрый, заботливый. Как обеспокоила его болезнь Серкебая, как хлопотал он над ним! Нет, она не вправе скрывать что-то от Жиемурата! И нельзя забывать, что первейший ее долг — разоблачать всех, кто против колхозов, против народа!..

Жиемурат поймет ее, поймет Серкебая. И уж найдет, как отвести отца от края пропасти, у которой он, возможно, очутился не по своей вине, в этом-то она была твердо убеждена. Жиемурат спасет отца!

Айхан сняла с головы платок, пригладила свои черные волосы, оглянулась на спящего Серкебая. Но он не спал. Глаза его были устремлены на дочь. Наверное, она вслух разговаривала сама с собой. У Серкебая был совсем убитый вид.

Сбросив с себя одеяло, он сел в постели и дрожащим голосом, в котором слышались и боль, и раскаяние, и мольба, заговорил:

— Да, да, спасите меня, родные мои! Дочка, дочка, в капкан я попал, по слепоте своей и слабости! Жалмен — жестокий и безжалостный кровопийца! Недаром ходил в нукерах у самого Джунаид-хана. Замучил всех нас... Я под ним, как старый серп под молотом. А вчера велел мне... — Серкебай опасливо оглянулся и шепотом закончил, — убить Жиемурата! Подстеречь на дороге и... — он осекся и вдруг зарыдал, уронив голову на грудь. Но это были слезы скорее облегчения, чем отчаяния.

Айхан, вскочив с места, смотрела на отца глазами, полными ужаса.

— Хау! Что вы говорите, отец!

— Сядь, дочка. Это все правда. Да, да, Жалмен поручил мне убить Жиемурата. И заболеть присоветовал, чтобы подозрения отвести. А я и взаправду занемог, и в голове у меня все смешалось. Ай, нет, не так уж и плохо мне было, и стонал-то я для видимости, но это уже не по совету Жалмена, а чтоб из дому никуда не выходить. — Речь Серкебая лилась быстро, он торопился выговориться. — Ноги меня не слушались. Все думал, да как это можно, поднять руку на такого человека, на своего боле! Сама видела, он же ко мне — как брат...

Он помолчал немного, затем продолжал:

— А знаешь, почему Жалмен от нас так скоро ушел и разговаривать-то со мной не пожелал, только наказал ходжу подменить? Он понял, что я и не выезжал следом за Жиемуратом. Теперь я пропал.

Серкебай судорожно вцепился в руку дочери. Заплакал:

— Он, верно, и сейчас вот кружит возле нашего дома! Не открывайте ему! Кто ни постучит — не отпирайте дверь. А утром пускай его схватят. Мне, видать, тоже не уйти от кары, да бог со мной, сам во всем виноват. Ты не жалей обо мне, дочка. Что заслужил, то и получу. Но глядите, не упустите этого злодея!

Передохнув, он повторил:

— Только не впускайте его в дом! И сами никуда не выходите. У него в глазах — кровь!

Айхан переживала за отца. Она понимала, как трудно далось ему признание. Но зато какой камень упал с его души!

Поспешно встав с места, Айхан сказала:

— Нет, отец, медлить нельзя. Этого негодяя и минуту нельзя оставлять на свободе, не то он натворит бед! Надо схватить его сейчас же! Я побегу, предупрежу наших...

Она резко толкнула дверь, выскочила во двор, но тут же вернулась, бледная, с расширенными глазами:

— Опоздали, отец! Контора горит!

* * *

К конторе сбежался весь аул. Казалось, в домах не осталось ни одного человека.

Пожар полыхал вовсю. Огонь, поднимаясь над конторой, развевался на ветру в ночной темноте ослепительно-рыжей гривой. Он разгорался все пуще, грозя перекинуться на коровник, и люди вступили с ним в жестокую схватку.

Они несли к конторе ведра, полные тыквы с водой, даже детишки торопились сюда с полными кумганами. Кто пытался тушить пламя, забрасывая его землей, кто лил на него воду, кто вытаскивал из-под рухнувшей крыши вещи, еще не успевшие сгореть.

Дарменбай примчался к конторе босиком, не замечая, как зола и угли жгут ему пятки. С Давлетбая градом лил пот, огонь лизал ему одежду, но он не обращал на это внимания. Темирбек, тяжело сопя, разбрасывал в стороны горящие балки. Их казалось много — словно весь Шортанбайский лес пошел на строительство конторы.

Внезапно Темирбек воткнул лопату в землю и, побледнев, в изумлении и тревоге воскликнул:

— Хау! Это же гупи ходжи!

Из-под почерневших, обуглившихся балок и хвороста выглядывал кусок тлеющей одежды.

Все застыли, как вкопанные. Убедившись, что помощи ни от кого не дождешься, Темирбек принялся лопатой расчищать место, где обнаружил гупи, от наваленного на него пепла и дерева, обглоданного пожаром.