В тот вечер больше никто не произнёс ни слова. Я прокрался в свою комнату и фломастерами нарисовал семью с двумя детьми. На часы я даже не смотрел. В доме было совершенно тихо. Я на цыпочках спустился вниз. Папа спал на диване в гостиной. Лиза прижалась к нему. Только удобно им, похоже, не было. Её босая ступня торчала из-под шерстяного одеяла, а кабель тянулся к розетке. Теперь мизинца на ноге совсем не было. Я очень осторожно укрыл ступню.

Я вернулся к себе и отыскал своего старого плюшевого зайца. Один я не мог уснуть. У меня мёрзли ноги.

Постепенно мы привыкли к новой жизни вчетвером. Мама стала реже жаловаться на головные боли.

Миша больше ни разу не приходил.

– Ему больше не разрешают играть с чужими, – объяснила мама, когда я спросил о нём. – А Лиза всё-таки… из Кореи.

– И она не человек, – прошептал я.

– Никогда об этом не забывай, – сказала мама и обняла меня. – Она никогда не станет своей. Она всегда всё знает лучше. А все остальные только делают вид, что знают лучше.

В её голосе звучала холодная горечь.

Через неделю Лиза снова встретила меня после школы. Лицо и платье были испачканы, а сама она ужасно воняла.

– Кто тебя обкидал? – спросил я. – И чем?

Я поморщился.

– Старшие дети, – сказала она. – Конскими яблоками. Я сейчас всё смою.

После этого папа запретил Лизе выходить за пределы нашего участка. Лиза не принадлежала этому миру. Ни деревенским детям, ни человечеству. Она была другой. Чужачкой.

Какое-то время я избегал Лизу. Если я не принадлежал к её миру, то я ведь принадлежал к миру деревенских детей, верно?

К сожалению, деревенские дети так не считали. Даже когда я приходил на детскую площадку без Лизы, они только недружелюбно на меня смотрели. Никто не хотел со мной играть.

А через несколько дней, когда мама ушла по делам с подругами, а к папе заявились его приятели, Лизе пришлось спуститься в подвал. Сама выбраться она не могла: что-то не так было с внутренней дверной ручкой. С внешней у неё проблем не было.

Приятели много пили и смеялись. И они очень долго и громко ругали чужаков, которых вообще не знали. Так громко, что я не мог заснуть.

Я тихонько спустился в подвал.

– Лиза?

– Я здесь, – послышался ее голос.

Подвал был заставлен коробками и мешками с семенами. Лиза сидела в углу на старом одеяле и улыбалась. На ней была белая футболка с нарисованными на ней разноцветными цветами.

Я нерешительно посмотрел на неё сверху вниз.

– Я… хотел узнать, не страшно ли тебе, что они там так шумят.

– Да, – ответила Лиза. – Мне страшно.

Я сел рядом с ней, и мы обнялись.

На следующий день после школы я нарвал цветов у края полей.

Цветов для Лизы-9.

Шли годы. В какой-то момент Лиза перестала быть моей старшей сестрой и стала младшей. У меня начался переходный возраст. Мама всё чаще пропадала вечерами допоздна. Мы как-то ладили. Как-то. Пока однажды я не нашёл в школьной сумке сложенный листок. Анонимку. Мне казалось, что я много часов сидел на своей кровати перед развёрнутым листом бумаги и смотрел на него.

«Твой папа тащится от маленьких девочек», – было написано большими фиолетовыми буквами.

Что это было? Обвинение? Предупреждение? Подозрение?

Или правда?

Я посмотрел на сестру. Она сидела на полу в ночной рубашке и сортировала мой «Лего». Мне просто не хватало терпения на такое, а ей, похоже, это очень нравилось.

Ей многое нравилось.

Но Лиза-9 не была маленькой девочкой. Любить её было не запрещено. Я тоже её любил. И она меня.

Конечно, в школе у нас были уроки полового воспитания. Мы знали, что такое секс. Знали, что секс бывает правильным и неправильным. Что при правильном сексе согласие обязательно. О сексе с андроидами на уроках никогда не говорили. Может, мне следовало поднять руку и спросить?

Я достаточно часто видел Лизу голой, чтобы знать: анатомически она была воспроизведена полностью. И она всегда издавала тихое «м-м-м», когда её гладили. Где угодно. Да… мне просто было любопытно.

Я понимал, что настоящая девочка на такое не согласилась бы. И это было ясно мне не только потому, что на уроке полового воспитания все покраснели и притихли, когда учительница объясняла некоторые вещи. А могла ли Лиза вообще сказать «нет»? Была ли она на это запрограммирована?

Я посмотрел на неё.

– Лиза? Можешь, пожалуйста, снять ночную рубашку?

– Конечно, – сказала Лиза и сняла её.

Под ней ничего не было. На подошве её левой ступни я увидел её имя и QR-код с серийным номером. Более голой она быть уже не могла. Я понял, что дрожу.

– Спасибо, – хрипло сказал я и смял записку. – А теперь, пожалуйста, надень её снова.

Другие мальчишки хвастались, что уговорили какую-то девочку раздеться за сараем… «и даже больше», – и ухмылялись многозначительно.

Я знал, что они врут. Некоторые девочки иногда болтали с Лизой. А Лиза рассказывала всё мне, если я спрашивал. Она ведь всегда говорила правду. Так она была запрограммирована.

Меня бросало то в жар, то в холод. А что, если кто-нибудь спросит её, было ли у неё когда-нибудь что-нибудь подобное со мной…

Мне пришлось бы убить Лизу, чтобы сохранить тайну. Нет! Нужно было с кем-то поговорить. Только не с мамой – это было ясно. Значит, с папой. Мне было страшно, но другого выхода не было.

Лиза выглядела как ребёнок. Но ребёнком она не была. Где пролегает граница между видимостью и сущностью?

Насколько точной должна быть копия человека, чтобы считаться человеком? Человек всё равно остаётся человеком, даже если у него вместо ноги или руки пластиковый протез. Сколько механических деталей пришлось бы заменить у Лизы на плоть, чтобы сделать её человеком? Дело в разуме? В мозге? В… программировании? Не была ли она слишком совершенной?

Я довольно долго медлил, прежде чем однажды вечером наконец заговорил с папой об этом. Я попросил Лизу остаться в моей комнате.

Папа долго смотрел в пол, потирая левую руку.

– Она не человек, она только притворяется, всё это имитация, – выдавил он из себя, избегая моего взгляда.

– То есть она только притворяется, что кто-то ей нравится?

– В каком-то смысле. Так она запрограммирована. Для неё это максимально реально, реальнее некуда. Но она способна только имитировать. По-настоящему чувствовать она не умеет. На это способны только мы, люди.

– Значит… это не запрещено? Я имею в виду, с ней… ну, ты понимаешь…

Папа провёл рукой по лицу, словно мог стереть вместе с ней отчаяние, которое на нём проступало.

– Чисто юридически – нет, не запрещено. Но многим людям сама эта тема очень неприятна. Твоей маме, например.

В этом я нисколько не сомневался.

Папа продолжил:

– Знаешь, для тебя всё иначе. Быть с Лизой легко. Слишком легко. Гораздо легче, чем найти настоящую девушку, научиться ей доверять и самому стать достойным её доверия.

Мне нечего было ответить. Никогда прежде я не слышал, чтобы отец говорил так.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Тот, кто всегда идет легким путем и добивается успеха, никогда больше не пойдет по трудному пути. Мы становимся ленивыми. Принимаем всё как должное. Деградируем. А ты знал, что корейцы вымрут через пару поколений? Огромное количество людей заводит андроидов вместо партнёров, детей или того и другого разом. А младенцев – полный ноль. В смысле, настоящих младенцев. Всю их страну, скорее всего, без лишних разговоров приберёт к рукам Север. Андроидов отправят на переработку или ещё что-нибудь с ними сделают. Хорошо, что у нас к этому относятся с такой опаской. Представь, если бы таких, как Лиза, стало больше. Как… смартфонов. В какой-то момент стало странно не иметь смартфона. А если бы стало странно иметь настоящих детей, у нас возникли бы серьёзные проблемы. Ещё более серьёзные, я имею в виду. Лиза – исключение. Аномалия. Для неё обычные мерки и правила не работают. И это к лучшему. Никогда не забывай, кто она такая, что бы ты ни делал.