Брежнев на секунду замешкался: в детали закулисных боннских многоходовок Громыко он не всегда погружался глубоко, просто не хватало времени. Но инстинкт старого партийного волка подсказал ему верный тон.

— Да кто ее разделит, эту сделку, там такой гигантский механизм запущен, все снесет на своем пути, если не дай Бог что. И потом, насколько мне известно, господин Помпиду, это ведь ваши журналисты запустили эту… сомнительную новость.

— При всем желании против этого факта трудно что-то возразить, — рассмеялся Помпиду.

— Тем не менее Франция имеет все шансы принять участие в проекте по газу на следующих этапах. Мы вас приглашаем к сотрудничеству. Я лично приглашаю! — усмехнулся Брежнев. — Нам в свою очередь нужны надежные союзники в Хельсинки, господин президент, — совершенно откровенно ответил Генсек. — Я не хочу, чтобы Киссинджер превратил Совещание в судилище, сорвав наметившееся общеевропейское сотрудничество в деле мира и разрядки. Политбюро в свою очередь не допустит вмешательства во внутренние дела СССР, вот тогда вы все действительно останетесь каждый один на один с США. А мы… мы всего лишь предупредили Бонн: если ФРГ пойдет на поводу у Белого дома — мы не сможем доверять им как стратегическим партнерам. Мне кажется, вполне законно звучит.

Помпиду долго молчал. Он оценил открытость советского лидера. Однако и у него были ограничения, выше которых он прыгнуть не мог. При всех геополитических и экономических выгодах предложения Брежнева Франция была совсем другой страной, особенно после волнений шестьдесят восьмого года. Для ее граждан права человека приобрели особый ценностный смысл.

— Дорогой господин президент, Франция сделает все возможное, — дипломатично ответил Помпиду, но отказаться от «третьей корзины» мы не сможем.

— Благодарю за откровенность, господин Помпиду, но я и не прошу вас отказываться, — заметил Брежнев. — Наш интерес — идти строго по повестке дня, начиная сверху и вниз, а не наоборот.

— В этом вы можете на меня рассчитывать, господин Брежнев, — удовлетворенно усмехнулся француз.

Июнь 1973 года. Бонн. Посольство США. Резидентура

В оперативном штабе резидентуры ЦРУ на верхнем этаже американского посольства атмосфера была такой, словно в кондиционеры вместо фреона закачали нервно-паралитический газ. Сотрудники прятали глаза, избегая называть прилетевшее с утра так, как следовало, а новый резидент Уильям Худ, натянутый как струна, стоял у панорамного окна, наглухо закрытого жалюзи. Что он там хотел увидеть, не догадывался никто. Один необдуманный и самонадеянный шаг — и результат не заставил себя ждать.

Заместитель резидента Дэвид Миллер сидел за столом, лениво перебирая свежие, только что пришедшие по закрытой телетайпной линии новости со всего мира. На его лице то и дело появлялась едва заметная ехидная ухмылка. Миллер был кадровым разведчиком старой школы и с самого начала предупреждал, что топорные методы Худа, к которым тот привык в Юго-Восточной Азии, в старой Европе не пройдут.

— Иными словами, Дэвид, — Худ не оборачивался, его голос вибрировал от едва сдерживаемой ярости, — эти чертовы русские даже не стали утруждать себя официальной нотой протеста?

— Ну они же не дураки, шеф. Вторую мировую выиграли, как ни как, — Миллер с удовольствием откинулся на спинку стула и закинул ноги на стол. — Посольство СССР, как и следовало ожидать, проявило поразительное уважение к суверенитету и законам Федеративной Республики. Никакой политики. Никаких дипломатических демаршей. Обычный гражданин Басов, действуя через доверенного юриста комендатуры, подал заявление в местный участок криминальной полиции. И теперь ваш уникальный специалист наружного наблюдения фигурирует в криминальных сводках уголовного розыска Бонна как неустановленный уличный извращенец в панаме и песочном пиджаке.

При всем желании Миллер, как ни старался, не смог сдержать смешка. Худ еще не успел освоиться, а уже попал в знатный скандал.

— Говорят, заявление получилось в высшей степени красноречивым, — продолжал Дэвид Миллер. — Русские расписали все в красках, Уильям. Наглое преследование женщин с семилетним ребенком на Штернштрассе. Попытка заблокировать их в переулке. Психологическая травма у жены и дочери заместителя министра иностранных дел СССР. Перепуганная внучка заместителя министра иностранных дел СССР. Немецкие копы в полной растерянности — неужели на их территории и впрямь орудует маньяк, нападающий на VIP-персон. Криминальная полиция уже поставила под ружье все патрули Бад-Годесберга. Они прочесывают кварталы, проверяют каждого мало-мальски подходящего под описание мужчину. При этом ни для кого не секрет, откуда растут ноги. Такими идиотами американскую резидентуру еще никто не выставлял. Вам, Уильям, это удалось!

Худ резко развернулся, и его кулак с грохотом опустился на дубовый стол, пепельница высоко подпрыгнула и громким звуком встала на место.

— Хватит паясничать, Миллер! Вы понимаете, что наши люди теперь не могут выйти из посольства? Если немецкий патрульный на глазах у репортеров скрутит кадрового оперативника ЦРУ под прикрытием и притащит в участок по подозрению в сексуальных домогательствах — это будет конец моей карьеры!

— Тому, кто ничего не делал плохого, — нечего бояться, — продолжал глумиться Миллер.

В этот момент на столе Худа сработал зуммер селектора. Голос секретарши дрожал:

— Господин Худ, на прямой линии господин Норманн из офиса министра по особым поручениям. Он отказывается говорить с послом. Он требует лично вас. И… он очень взвинчен.

Худ бросил свирепый взгляд на Миллера, который мгновенно стер улыбку с лица и принял демонстративно озабоченный вид. Резидент сорвал трубку аппарата правительственной связи ФРГ.

— Уильям Худ на линии. Добрый день, господин помощник министра…

— К черту день, Худ! — голос Олафа Норманна на том конце телефонной линии не предвещал ничего хорошего. Дипломатичный и обычно весьма сдержанный Норманн сейчас говорил как человек, которому наступили на больное. — Вы что там себе позволяете⁈ Совсем страх потеряли? Министру только что звонил советский посол Истомин. Он выразил «глубокое сожаление» в связи с неспособностью властей ФРГ обеспечить базовую безопасность на улицах собственной столицы!

— Норманн, послушайте, это недоразумение, мы здесь совершенно ни причем… — попытался вставить Худ, чувствуя, как шея под жестким воротником нейлоновой рубашки начинает гореть.

— Вы и вправду решили, что можете позволить себе держать нас за дураков⁈ — орал Норманн. — На нашей собственной земле⁈ Оперативной деятельностью решили заняться⁈ Или для Соединенных Штатов законы больше не писаны⁈

— Совпадение… Наше присутствие в Бонне строго ограничено рамками аналитической работы… — Худ ненавидел себя за собственный лепет.

— Нам плевать на ваши совпадения! — заявил Норманн. — Из-за ваших недоделанных «аналитиков» в панамах криминальная полиция Бонна прямо сейчас оформляет дело, с которого завтра утром будут ржать все таблоиды Европы! А заодно — и с нас с вами!

— Как мне вас убедить? — задал вопрос Худ.

Услышав это, Миллер едва не рассмеялся в голос. Глупее ничего нельзя было придумать, и откуда только взялся этот идиот⁈ Заместитель резидента хорошо представлял, какой ответ придет с той стороны.

— Слушайте меня внимательно, Худ. У вас есть ровно два часа. Если за это время полиция Бонна зафиксирует хотя бы одну подозрительную физиономию в районе советского посольства или мест жительства советских дипломатов и если вы не предъявите нам преследователя — правительство официально лишит аккредитации треть ваших сотрудников. По соображениям национальной безопасности! Время пошло.

В динамике раздались короткие гудки. Глупо, конечно, но Худу они показались злыми.

Уильям Худ медленно, словно пудовую гирю, опустил трубку на рычаг. Его обычно самоуверенное лицо приобрело землистый оттенок. Ловушка, которую он готовил советнику Басову, по иронии судьбы захлопнулась за ним самим. В этот момент Худ почувствовал, что ему действительно не достает опыта, чтобы справляться с обязанностями в Европе. Он действительно плохо понимал, почему немцы так взъелись.