Танюшка глаз не могла отвести от прекрасной кованой лестницы. Ей казалось, что элегантные бронзовые завитки с минуты на минуту превратятся в живые сказочные растения. Мирослава Семеновна пристально наблюдала за внучкой и думала о том, что во всем и всегда можно найти нечто положительное.

Альбина, стараясь дышать ровно, подвела мать и Танечку к глубоким кожаным креслам. Она специально выбрала те, которые были расположены на виду у портье.

— Мама, посидите здесь, я сейчас, — быстро проговорила она и направилась к строгой деревянной будке телефона-автомата в углу лобби.

Закрыв за собой стеклянную дверь, Альбина опустила в прорезь монету. Пальцы слегка подрагивали, когда она набирала свой домашний номер. Автомат глухо щелкнул. В трубке раздался первый длинный гудок, затем второй, третий… После седьмого Альбина поняла, что в квартире никого нет. Мужчины либо уехали на какую-то экстренную встречу, либо просто не слышали звонка, увлекшись обсуждением важных вопросов.

Она с досадой повесила трубку и вернулась к семье. Лицо Альбины оставалось напряженным.

— Ну что там? Дозвонилась? — спросила Мирослава Семеновна, подняв глаза на дочь.

— Нет. Никто не ответил, — Альбина раздраженно поправила ремешок сумки. — Ладно. Я попрошу портье вызвать такси. Так будет безопаснее, чем идти пешком через пустой парк.

Мирослава Семеновна задумалась, глядя на панорамное окно лобби, за которым спокойно, словно нигде ничего не происходило, нес свои воды могучий Рейн. Опыт подсказывал ей другое решение. Она схватила дочь за запястье.

— Стой! Никаких такси, — негромко произнесла мать. — Мы не знаем, кто этот человек на улице и от кого его к нам подослали. И в такси могут быть сюрпризы. Подсадят своего водителя, заблокируют двери — и ищи нас потом по всей Германии.

— Мама, ну что ты такое говоришь? После Карибского кризиса прошло уже десять лет. И вообще — на дворе разрядка, мир, дружба!

— Жвачка! — совершенно неожиданно для самой себя выдала Мирослава Семеновна.

Женщины расхохотались. От этой детской реплики напряжение как рукой сняло.

— И что ты предлагаешь?

— Звони дежурному в посольство, — Мирослава Семеновна кивнула в сторону телефонной будки. — Скажи, что у нас непредвиденные обстоятельства. Пусть высылают посольскую машину с ребятами из комендантской службы. Сюда, к главному входу Dreesen. И пусть твой Басов сам потом объясняется, что это было!

Альбина согласно кивнула. Она развернулась и быстрыми шагами направилась обратно к телефонному автомату, чтобы набрать заученный наизусть номер дежурного посольства СССР в Бонне.

Июнь 1973 года. Бонн. Советское посольство. Комната, защищенная от прослушки

В специальной защищенной от прослушки комнате, которую посольские между собой называли «Аквариумом», сидели четверо: Кацолапов, Истомин, Кузнецов и Басов. Мужчины обсуждали первые итоги скандальной публикации в Le Monde. Эффект от запущенной советником Басовым утки превзошел все ожидания.

Из-за полного отсутствия окон, специфической системы звукоизоляции и низкого потолка собеседники чувствовали себя неуютно. Арсению Дмитриевичу даже слегка закладывало уши, а во рту собиралась слюна. Он судорожно сглотнул.

— Надеюсь, Костя, твой маневр с Парижем, — нарушил молчание Кацолапов, аккуратно протирая стекла очков шелковым платком, — не вернется к нам бумерангом и не накроет с головой… Ведомство Брандта в панике, французы ничего не понимают, немецкие промышленники бьют в колокола, американцы пойдут на все, чтобы финальный аккорд остался за ними. Киссинджер не отступит от гуманитарного блока.

— Киссинджер не отступит, — подтвердил советник, — но мы на это и не рассчитывали. Наша задача — сделать так, чтобы решение по первым двум «корзинам» не ставилось в зависимость от третьей. Нужно убедить ключевых участников Совещания, что действовать имеет смысл строго по повестке дня — сверху вниз — а не наоборот. В конце концов СССР выступил с инициативой общеевропейской конференции ради фиксации послевоенных границ.

Посол Истомин опустил ладонь на стол, согласно кивнув:

— Если Вашингтон не сможет сорвать Совещание, а мы это видим, — уже не сможет. Немцы пойдут на попятную, французы — себе на уме, слабое звено — это Британия, но поздно перестраиваться. Слишком мало времени осталось до открытия. Значит, они будут давить в процессе.

— Ну да, логика простая, — заметил резидент Кузнецов, — раз уж в вопросах нерушимости послевоенных границ — в «первой корзине» — им придется зафиксировать статус-кво и признать установившуюся территориальную реальность в Европе, они потребуют компенсацию. Права человека, свобода передвижения и информации — идеальный политический размен. Симпатии избирателей в кармане.

Стрелец наблюдал за коллегами. Как дипломаты высочайшего класса, они безупречно видели карту текущего момента холодной войны. Но они видели ее с позиции своего семьдесят третьего года, а он — из первой четверти XXI века. Для них «права человека» были новым идеологическим лозунгом Запада, а для него — ценностью поколения, к которому принадлежал сам изначально по праву рождения. Но сейчас, в душной коробке «Аквариума», личные убеждения приходилось подчинить жесткой логике выживания государства.

— Наша позиция должна быть следующей, — негромко произнес Стрелец, дождавшись паузы. — Нам не стоит соглашаться с «третьей корзиной» без жестких оговорок о суверенитете, иначе любой наш шаг внутри страны — от паспортного режима до закрытия какой-нибудь провинциальной газетенки — автоматически превратится в нарушение подписанного нами же итогового соглашения, каким бы оно в финале не оказалось. Для этого нам и потребуется прежде всего помощь Германии и Франции.

Кузнецов, до этого молча куривший в дальнем углу стола, хмыкнул, стряхивая пепел:

— Леонид Ильич увлечен идеей фиксации итогов Великой Отечественной войны. Для него признание нерушимости границ, признание ГДР и линии Одер — Нейсе — это личный триумф, ради которого он готов пойти на уступки в «гуманитарных пустяках».

— Тем временем это открывает ворота для прямого вмешательства во внутренние дела, — задумчиво произнес Кацолапов.

— Арсений Дмитриевич, — задал вопрос Стрелец, — вы знаете способ, как выкинуть из повестки дня «третью корзину»?

— Есть один, — немного подумав, ответил замминистра.

— И какой же?

— Отказаться от конференции.

В «Аквариуме» повисла густая, еще более осязаемая тишина. Истомин замер, перестав греметь ложечкой в стакане с чаем, Кузнецов медленно выпустил струю дыма, не сводя глаз с Кацолапова. Предложение замминистра прозвучало как гром среди ясного неба: поставить под удар многолетние усилия советской дипломатии и личную мечту Генсека ради того, чтобы не пустить американцев за «железный занавес».

— Вы же понимаете, что это невозможно? — посол Истомин посмотрел на коллег.

Каждый из присутствовавших в «Аквариуме» знал: машина разрядки международной напряженности запущена вовсю. Между СССР и США подписаны договоры о сокращении стратегических вооружений и недопущении ядерной войны. На бумаге все было гладко, но страх, посеянный в душах людей десятилетиями холодной войны, по-прежнему требовал осязаемых гарантий. Сторонам все еще было крайне трудно пересесть с ракет за стол переговоров. Они либо выдвигали нереальные требования, либо делали все, чтобы похоронить договоренности под ворохом бюрократических процедур.

— Почему невозможно, — заметил Стрелец, — еще как возможно. Вот нашлись же смельчаки, отправили угонщика Гордеева на Западный Берлин…

— Константин Иванович, — ответил Истомин. — Это — крайности!

— Не согласен, — парировал советник.

— Поддержу Костю, — заявил Кузнецов. — Если Брежнев объявит на Политбюро о необходимости заморозки «Программы мира», многие будут рады. Думаю, большинство.

— Ну, вам, конечно, виднее, — буркнул Кацолапов, намекая на тотальность контроля в обществе со стороны КГБ.