— Не выпадает, тут я с тобой спорить не стану! — согласился Кацолапов. — Хотя были времена, когда и мне приходилось сбрасывать пепел в консервную банку. Да и что такое сигареты с фильтром, далеко не все знали…

Стрелец решил, что не стоит усугублять ситуацию, и предпочел промолчать.

— Нелегко нам это все далось, — продолжал Арсений Дмитриевич, оглядывая просторную комнату, — не быстро, ценой огромных усилий, бессонных ночей и компромиссов, не о каждом из которых сегодня хочется вспоминать.

Советника насторожила откровенность тестя. Аресений Дмитриевич обычно не был склонен к рефлексии и воспоминаниям, предпочитая жить настоящим и строить планы на будущее. Он вспомнил предупреждение Альбины о том, что главную новость замминистра приберег напотом.

— У меня появилось стойкое ощущение, что я чего-то не знаю, Арсений Дмитриевич, — Стрельцу изрядно надоела эта игра в кошки-мышки.

— Некоторые горячие головы настаивают на ротации Алексея Федоровича, — признался тесть, пригубив кофе.

— Но ведь он… Благодаря ему… Были подписаны все эти без преувеличения исторические соглашения, — совершенно искренне возмутился Стрелец. — Это лучший советский посол. На данный момент.

— Костя, сними розовые очки, мы не в Театре юного зрителя. На кону большие интересы. Повлиять на ситуацию мы с тобой не в состоянии — веса не хватает, но соломку подстелить еще успеем, — Кацолапов пристально посмотрел на советника.

— Так вот к чему это предложение! — выпалил Стрелец. — Значит, Альбина была права⁈ Но какого черта⁈

Стрелец смотрел на тестя другими глазами. У него не было оснований подозревать, что тот участвует в заговоре: Арсений Дмитриевич всегда слыл в высшей степени лояльным и осведомленным человеком. Но подобная предусмотрительность настораживала еще больше.

— А теперь представь, что будет, когда «Программа мира» свернется? — тесть придвинулся к столу. — Начнется откат. Все, кто продвигал эти соглашения здесь, в ФРГ, окажутся крайними. Истомина спишут первым. Дескать: «Проявил излишнюю мягкость к капиталистам, усыпил бдительность партии, ввел в заблуждение, поддался на провокацию врага…». А следом за послом полетят и все его советники. Включая тебя. И даже твоего Кузнецова тоже уберут!

— Вы хотите сказать, что судьба Брежнева решена? — удивился Стрелец. — И страну ждет новый Генеральный секретарь? Интересно, кто же этот счастливчик?

— Костя, попридержи язык! — Кацолапов по привычке оглянулся на дверь гостиной и резко, почти до хруста в суставах, сжал пальцы. — Зачем?

— Что зачем?

Замминистра не спеша придвинул к себе кобальтовую пепельницу, словно она могла защитить его от опасных слов зятя, и понизил голос до шепота:

— Леонид Ильич в полном порядке. И дай Бог ему здоровья, он наш главный гарант стабильности. Но ты же дипломат, черт тебя дери, а рассуждаешь как мальчишка! Политбюро — это не послушная команда. Там идет упорная и постоянная борьба мнений и направлений. Разрядка держится на авторитете Генерального секретаря, но что будет, если этот авторитет ограничить? — многозначительно произнес Кацолапов.

Арсений Дмитриевич сделал глубокую затяжку и пристально посмотрел Стрельцу прямо в глаза.

— Там, — замминистра ткнул указательным пальцем правой руки куда-то в потолок, — не дураки сидят. Они не собираются лишать Брежнева власти и отправлять его в историческое небытие. Это не те придурки с самолетом.

— Вы имеете в виду Гордеева? — на всякий случай уточнил Стрелец.

— Тех, кто его отправил, — ответил Кацолапов. — Хунта в Союзе могла пройти сразу после войны, но тогда Иосиф караулил. А теперь извините — время ушло навсегда. Идиоты заигрались, не понимают, но, может, это и к лучшему. Андропову будет легче вычистить конюшни.

— Тогда о ком речь? — Стрелец посмотрел на тестя.

— О самых преданных… О друзьях… О товарищах… О людях, для которых Леонид Ильич является залогом их собственного процветания и благополучия.

«А ведь и верно, — подумал Стрелец. — С тех пор как Брежнев встал у руля, единственное, что по-настоящему грозило представителям высшей номенклатуры, — это отставка и пенсия. Такого в советской системе до Леонида Ильича никогда не было». Но вслух этого говорить не стал.

— Нелогично… — уверенно обронил советник.

— Что нелогично? — Кацолапов поднял умные глаза на зятя.

— Слабый арбитр — а это, насколько я понимаю, его основная роль внутри партии, — не может быть гарантом сохранения баланса, — Стрелец уверенно посмотрел на тестя.

Кацолапов задумался. В словах зятя имелся глубокий смысл.

— Ты хочешь сказать, что он все время должен быть сильнее остальных?

— Я хочу сказать: не стоит складывать лапки раньше времени, — усмехнулся Стрелец.

— Мне надо подумать, — после долгой паузы заявил тесть.

— О чем, если не секрет?

— Какую пользу можно извлечь из твоего наблюдения, — в тон ему рассмеялся Арсений Дмитриевич.

Июнь 1973 года. Калифорния, Сан-Клементе. Вилла президента Никсона

«…Скажу прямо: лично я также рад, что этот визит дал мне возможность получить некоторые собственные впечатления об Америке, увидеть отдельные аспекты американского образа жизни, встретиться с видными государственными и общественными деятелями вашей страны и соприкоснуться с жизнью американцев, — говорил в камеру советский лидер, стараясь произвести самое благоприятное впечатление на американских телезрителей. — Вы прекрасно знаете, что в прошлом отношения между нашими странами развивались весьма неравномерно. Были периоды застоя, были взлеты и падения. Но я, пожалуй, не ошибусь, если скажу, что значение хороших отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами всегда было совершенно очевидно для наиболее дальновидных государственных деятелей…»

Брежнев смертельно устал. Давало о себе знать напряжение последней недели, разница во времени, к которой он так и не привык, и огромная ответственность, которую Генсек взял на себя. Запись телевизионного обращения к американскому народу не на шутку вымотала его.

В качестве суфлера организаторы использовали огромные листы картона, на которых был записан текст. Но поскольку дело происходило во внутреннем дворике президентской виллы La Casa Расifica, своевольное солнце периодически попадало ему в глаза, и Брежнев опасался, что может сбиться или показаться в кадре зажмурившись.

В принципе, Леонид Ильич мог бы справиться сам, без этих дурацких подсказок, лишь время от времени поглядывая в заметки, но у телевизионщиков были свои предубеждения, свои правила и строгий регламент.

Годом ранее Никсон уже выступал перед советскими людьми, но этот факт ничуть не умалял ответственности, с которой Генсек подошел к делу. Еще дома, отправляясь в Соединенные Штаты, он поставил перед собой задачу показать американцам человеческое лицо своей страны, донести до них мысль о том, что на том конце планеты живут такие же люди, как и они. Люди, которым не чужды радость, сомнения, надежды, страхи, стремление жить лучше и дружить — вопреки расстояниям и недальновидным политикам.

Наконец съемочная группа дала команду «Стоп, снято!».

Леонид Ильич с облегчением выдохнул. Напряжение, державшее Генсека последний час медленно отпускало. К нему тут же подбежал один из американских продюсеров, рассыпаясь в комплиментах и уверяя, что это обращение растопит сердца миллионов телезрителей от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Брежнев одобрительно кивал, но мысли его были уже о другом. Ему чертовски хотелось курить.

Расстегнув верхнюю пуговицу светлого пиджака, Леонид Ильич медленно пошел по дорожке. С океана потянуло приятным прохладным бризом, принося долгожданное облегчение. Позади, на лужайке у бассейна, официанты уже расставляли бокалы для вечернего коктейля, а из динамиков негромко лился мягкий джаз. Политика мира и разрядки, в которую он вложил столько сил, в эти минуты казалась свершившимся фактом.

Навстречу спешил Никсон. Американский президент выглядел удовлетворенным, в его глазах читалось искреннее уважение.