Лоррейн задрожала. Она застыла на месте.

Сирены завывали все громче.

Почти никто не двигался. Лишь несколько людей бежали к зданию. Вот подъехала пожарная машина с длинной лестницей, послышался вой сирен, раздирающих воздух.

Она снова набрала номер Ронни. Занято. Еще раз. Занято. Каждый раз занято.

Лоррейн перезвонила сестре.

– Никак не могу до него дозвониться, – пожаловалась она, сдерживая рыдания.

– Лори, с ним все будет в порядке. Ронни из любой передряги выйдет живой, с ним все будет хорошо.

– Как… как такое могло случиться? – Голос Лоррейн был полон отчаяния. – Как это самолет ни с того ни с сего взял и врезался? То есть я хочу сказать…

– Я уверена, что с Ронни все в порядке. Это ужасно, конечно, трудно поверить, что так бывает. Прямо как… короче, как в каком-нибудь кино про катастрофу.

– Ладно, я отключаюсь. Вдруг он сейчас пытается дозвониться. И я тоже попробую дозвониться до него.

– Когда он ответит, перезвонишь?

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

– С ним все будет в порядке, родная, честное слово.

Лоррейн дала отбой, а сама была не в силах оторвать взгляд от экрана телевизора. Потом снова лихорадочно стала набирать номер Ронни.

Но успела набрать только половину его.

– Грейс, ты будешь любить меня всю жизнь? – спросила она. – Это правда, Грейс? Правда?

– Да.

– Ты ведь не обманываешь меня, да, Грейс? – улыбнулась она.

Они выпили и пообедали в ресторане «Куполь» на бульваре Сен-Жермен, а потом в тот чудесный июньский день прогулялись вдоль Сены, после чего вернулись в отель.

Казалось, погода всегда была прекрасной, когда они вместе. Как и сейчас. Сэнди стояла над ним в их красивой спальне, заслоняя солнечный свет, который струился сквозь закрытые ставнями окна. Длинные белокурые локоны свисали с обеих сторон ее веснушчатого лица, слегка касаясь его щек. Потом она качнула головой, словно смахивая с него пыль.

– Послушай! Мне еще надо прочитать отчет…

– Какой же ты зануда, Грейс. Вечно тебе нужно что-то читать! Мы ведь в Париже! У нас романтический уик-энд! Я тебе что, больше не нравлюсь? – Она поцеловала его в лоб. – Ну ладно, читай, читай, читай! Работай, работай, работай! – Она еще раз поцеловала его в лоб. – Такой зануда, зануда, зануда!

Дразня его, она ловко увернулась от его протянутых рук. На ней был короткий сарафан, из выреза которого чуть ли не вываливались ее красивые груди. Он мельком увидел ее длинные загорелые ноги, когда задрался подол, и сразу же возбудился.

Она придвинулась к нему еще ближе и взяла в руку его горячую плоть:

– Грейс, неужели это все для меня? О, как я обожаю его! Вот что для меня значит, когда он по-настоящему стоит!

Падающий сзади солнечный свет внезапно стал таким ярким, что ее лица уже почти не было видно. Все черты смазались и исчезли, над ним навис пустой черный овал, обрамленный струями золотистых волос, словно лунное затмение солнца. Ему стало страшно. На долю секунды он не смог даже вспомнить, как она выглядела.

Потом он снова ясно увидел ее лицо и пробормотал:

– Я люблю тебя, ничего на всем свете я так не…

И тут ему показалось, что солнце опять скрылось за тучами. Температура упала. Ее лицо сразу побледнело, так, словно она была больна, так, словно она умирала.

Он обнял ее за шею и крепко прижал к себе.

– Сэнди! – горячо прошептал он. – Сэнди, дорогая моя!

От нее странно пахло, кожа стала жесткой, не такой, как у Сэнди. От нее явно несло затхлостью. Гнилью, землей и прогорклыми апельсинами.

Потом свет пропал совсем, будто кто-то выдернул вилку из розетки.

И в холодном, пустом воздухе Рой услышал эхо своего голоса.

– Сэнди! – закричал он, но крик застрял у него в горле.

Потом свет снова вспыхнул. Ослепительный свет морга. Он снова заглянул ей в глаза. И тут же истошно завопил. Он смотрел в пустые глазницы черепа. Держал в своих объятиях скелет, увенчанный ухмыляющимся черепом с идеальными зубами.

– Сэнди! – завопил он. – Сэнди!

Свет снова изменился. Потускнел, принял желтоватый оттенок. Послышался мягкий скрип кроватных пружин. И чей-то голос:

– Рой…

Это голос Клио.

– Рой! Ты не спишь? – (Мокрый от пота, растерянно моргая глазами, он уставился в потолок.) – Рой!

Его трясло.

– Мне… мне…

– Ты так громко кричал.

– Прости. Прости меня.

Клио села в кровати, ее длинные светлые волосы рассыпались по еще сонному, побледневшему от испуга лицу. Опираясь на руку, она смотрела на него с таким выражением, будто он только что причинил ей сильную боль. Еще до того, как она заговорила, он уже знал, что она сейчас скажет.

– Ты кричал «Сэнди», – с горечью произнесла она. – Опять?

Он пристально всматривался в лицо Клио. Тот же цвет волос, что и у Сэнди, те же серо-голубые глаза, разве что больше серого оттенка. Больше металла. Грейс где-то вычитал, что вдовцы или разведенные часто влюбляются в тех, кто похож на их жену. До сих пор эта мысль никогда не приходила ему в голову. Но Клио с Сэнди совсем не похожи. Сэнди была очень хороша собой, но черты ее нежного лица не имели ничего общего с классической красотой Клио.

Грейс стал разглядывать белый потолок, белые стены в спальне Клио, ее черный лакированный туалетный столик. Клио не любила приходить к нему домой, потому что слишком остро ощущала присутствие Сэнди, и предпочитала проводить с ним время здесь, у нее дома.

– Прости, – произнес он. – Дурной сон приснился. Какой-то кошмар.

Клио нежно погладила его по щеке:

– Может, еще раз сходишь к тому психиатру, помнишь, которого ты раньше посещал?

В ответ он только кивнул и, со страхом ожидая, что ему снова приснится то же самое, погрузился в тяжелый, беспокойный сон.

Спазмы становились все чаще, все сильнее и все болезненнее. Теперь это происходило каждые несколько минут. Вероятно, это очень похоже на родовые схватки.

Ее часы показывали 3:08. Эбби находилась в лифте уже почти девять часов. Возможно, она застрянет здесь до самого понедельника, если, конечно, кабина не сорвется и не рухнет вниз раньше.

Зашибись, черт возьми! Ну как прошел уик-энд? Я свой провела в лифте. Это было круто. Там у меня было зеркало, панель с кнопками, грязная стеклянная крыша с лампочками и царапины на стенке кабины. Похоже, кто-то хотел нацарапать свастику, но, наверное, передумал… А еще табличка печатными буквами, которую писал, похоже, какой-то неграмотный придурок, не умеющий не только писать, но и поддерживать в надлежащем состоянии этот гребаный лифт.

Ее трясло от злости, в горле пересохло и ужасно першило, от криков голос почти пропал. Немного передохнув, Эбби снова поднялась на ноги. Теперь ее уже не волновало, что кабина станет дергаться и раскачиваться; ей позарез надо выбраться наружу, а не лежать тут и ждать у моря погоды, ждать, пока не оборвется трос, или не срежутся какие-нибудь там хомуты, или еще что-нибудь в этом роде, и она бесславно погибнет.

– Пытаюсь, пытаюсь, тупые ублюдки, – прохрипела она, глядя на табличку и чувствуя, как стены снова смыкаются и давят со всех сторон, а на нее опять накатывает паническая атака.

Телефон в лифте упорно молчал. Свой мобильник она держала поближе к лицу, глубоко дыша и пытаясь успокоиться. Ну скорее бы появился сигнал, молилась она и одновременно проклинала своего провайдера, проклинала все на свете. Ей казалось, что кожа на голове натянулась так сильно, что в глазах все туманится, а тут еще снова чертовски захотелось писать. По внутренностям словно с грохотом проносился железнодорожный состав.