— Ты вообще умеешь стучать? — Джейкоб, сидя на краю разбитого дивана, чистил нож тряпкой.

На полу у его ног валялись пустые банки из-под краски, а на столе бутылка с единственным стаканом.

— Дверь была приоткрыта, — соврала Софи, шагнув внутрь.

Её взгляд упал на шкатулку в углу — деревянную, с выжженным символом кольца-клетки. Из щели торчал уголок фотографии.

— И что тебе надо? — он не поднял глаз, но лезвие ножа замерло.

— Ты не приходил три дня. Я... — она запнулась, переформулируя: — Хранитель снова активизировался. Фонари поют колыбельные.

— Пусть поют, — Джейкоб щёлкнул лезвием, отрезая кусок ткани. — Ты же любишь волшебство.

Софи сжала кулаки. Запах паров, смешанный с горечью его слов, вызывал тошноту. Она двинулась к шкатулке, но он вскочил, перегородив путь.

— Не трогай.

— Что ты скрываешь? — она попыталась обойти его, но он схватил её за плечо.

— Ты не моя мама, Золушка. Убирайся.

Его пальцы впились в кожу, но Софи вырвалась, толкнув его в грудь. Джейкоб отлетел к столу, опрокинув бутылку. Жидкость растеклась по полу, смешиваясь с пылью, а из шкатулки выпал маленький мешочек.

— Вот почему ты не пускаешь? — она подняла его, ощущая под тканью твёрдые зёрна.

— Отдай! — голос Джейкоба сорвался на рёв.

Он бросился вперёд, но Софи отпрыгнула к окну, развязывая шнурок.

В мешочке лежало семя. Крошечное, сморщенное, но живое — оно пульсировало в её ладони, как сердце птенца.

— Это же цветок жизни, — прошептала она, вспомнила строки из блокнота Хранителя. — Но ты же сжёг их все...

Джейкоб застыл. Его лицо, всегда такое закрытое, вдруг обнажило всё: боль, страх, стыд.

— Ты не понимаешь, — он выдохнул, опускаясь на пол. — Они... они напоминали мне о ней, о бабушке.

Софи присела рядом, не выпуская семени. Потолок скрипел от шагов соседей сверху, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось.

— Она говорила, что эти цветы лечат, — его голос звучал глухо, будто из колодца. — Но когда она умерла, они... — он сглотнул, — начали расти на её могиле. Как будто её душа не могла уйти.

Софи посмотрела на гербарий. Теперь она поняла — это не коллекция, а кладбище. Каждый засушенный цветок был убийцей памяти.

— Ты сжёг их, чтобы освободить её.

— Чтобы освободитьсебя! — он ударил кулаком в пол. — Но они возвращались. В пепле, в краске, в этих чёртовых снах...

Он замолчал, отвернувшись. Софи разглядела на его шее цепочку с крошечной пробиркой — внутри мерцал пепел.

— Дай мне попробовать, — она сжала семя. — Вырастить его.

— Нет, — он вскочил, заслоняя окно. — Она была травницей. У нее был дар. А ты не знаешь, что это такое!

— А ты знаешь? — она поднялась, не отступая. — Ты даже не дал им шанса.

Он засмеялся, горько и резко.

— Шанс? Они чуть не съели мой разум! Бабушка называла их «мостами», но они... — он схватил её за запястье, прижимая ладонь с семенем к своей груди. — Они показывают то, что ты больше всего боишься увидеть.

Софи не отдернула руку. Его сердце билось часто, как у загнанного зверя.

— Может, это и есть правда, которую нужно принять?

Джейкоб отпрянул, будто её слова обожгли.

— Уходи, — он указал на дверь. — И забирай эту дрянь с собой.

Софи не стала спорить. Она взяла мешочек с сияющим семечком, прижала его к груди и вышла, тихо прикрыв за собой дверь мастерской. Ей нужно было подумать, а делать это в его вечно напряжённом, наполненном болью пространстве было невозможно.

Она принесла цветок в кофейню. Посадила в керамический горшок с котятами, что стоял у них на подсобке. Полила водой с мёдом — как когда-то мама учила с ромашкой. И стала ждать, протирая столики и расставляя чашки, чтобы хоть как-то отвлечься.

Росток проклюнулся ночью, прямо у нее на глазах. Стебель тонкий, почти прозрачный, с листьями, похожими на крылья стрекозы. К утру он вытянулся на ладонь, а к полудню зацвёл.

Цветок был синим — такого оттенка нет в природе. Он переливался, как нефть под солнцем, а в сердцевине мерцала точка света. Софи, очарованная, потянулась к нему...

И мир провалился.

Мальчик лет десяти сидел в саду, полном таких же синих цветов. Он смеялся, поливая их из лейки, а рядом бабушка с седыми косами напевала что-то на незнакомом языке. Потом картина сменилась: тот же мальчик, но старше, с искажённым от ярости лицом, швырял охапку цветов в костёр. Слёзы оставляли полосы на его закопчённых щеках.

— Прекрати, — прошептала Софи, но видение продолжилось.

Джейкоб в настоящем. Сидит в тёмной мастерской, разглядывает пробирку с пеплом. Его рука дрожит, поднося спичку к банке с краской...

— Ты лезешь не в своё дело, — раздался сдавленный голос.

Софи вздрогнула и обернулась. Джейкоб стоял в дверях кофейни. По его куртке стекали капли дождя, его руки были вжаты в карманы, а глаза горели мрачным огнем — но не злости, а отчаяния.

— Я... я просто хотела понять, — сказала Софи, прикрывая цветок ладонью.

Сияние пробивалось сквозь её пальцы, отбрасывая на стены синие блики.

Он медленно подошёл, походка его была неуверенной, будто его вели против воли. Увидев цветок, он замер, будто увидел призрак.

— Ты не понимаешь, что сделала, — его голос дрогнул. — Они... он всегда находит самое больное. Самую глубокую трещину.

— Что он показал тебе? — она осторожно коснулась его руки. — Чего ты так боишься?

Джейкоб вздрогнул. Цветок вспыхнул ярче, и Софи увидела новую картину: он сам, совсем недавно, рисует портрет бабушки в окружении этих синих цветов. А потом — как краски на холсте оживают, и бабушка на рисунке поворачивает голову. Она улыбается своей доброй, усталой улыбкой и протягивает к нему руку, словно хочет выйти из холста, обнять его...

— Она звала меня, — прошептал Джейкоб, и его голос был поломанным. — Сквозь краску. Сквозь время. А я... я не смог принять её руку. Я испугался. Я залил холст пеплом и сжёг его.

В его глазах стояли слёзы стыда и невыносимой боли.

Он резко схватил горшок с цветком.

— Ему здесь не место. Ему место там, откуда он взялся — в пепле и в прошлом.

Он развернулся и почти выбежал из кофейни, оставив Софи в гнетущей тишине. Софи не стала бежать за ним. Она поняла. Это был не просто цветок. Это был ключ к самой глубокой ране Джейкоба — к его чувству вины не только за родителей, но и за бабушку. За то, что он отверг её дар, её попытку протянуть ему руку из самого сердца своей магии.

Джейкоб сидел в мастерской на полу, сжимая в руках горшок. Цветок сиял в темноте, освещая его заплаканное лицо. Он достал ту самую пробирку с пеплом — пеплом первых цветов, что он сжёг.

— Прости, бабушка, — прошептал он. — Я был слеп.

Но он не высыпал пепел в землю. Вместо этого он поставил горшок на самое видное место на полке, рядом с её фотографией. Он больше не хотел хоронить свою боль. Он решил смотреть на неё, пока она не перестанет жечь.

Цветок словно вздохнул с облегчением и стал светить чуть мягче. В глубине стебля пульсировала живая искра — крошечная и упрямая. Искра прощения, которую он наконец-то позволил себе почувствовать.

Ну вот, мы добрались до синих цветов и до причины, по которой магия красок Джейкоба стала такой отравляющей. Теперь, с пониманием причины, надо найти решение, как все исправить. Сегодня вместо артов я принесла вам клип. Он же будет и буктрейлером этой истории. Песня была написана сразу, под впечатлением этой истории. А вот видео никак не доходили руки сделать. И вот, встречайте. Ищем во вкладке буктрейлер на странице книги. Вот скрины как найти эту вкладку:

Город оделся в праздничные огни, как ребёнок в карнавальный костюм. Гирлянды, сплетённые из золотых фонариков, вились по фасадам зданий, а на площади Святого Михаила воздвигали сцену в форме гигантского фонаря. Воздух пах жареным миндалём, корицей и ожиданием. Даже туман, обычно равнодушный к людским делам, стелился сегодня мягче, как шелковая вуаль.