Софи подошла ближе. Лунный свет выхватывал шрам на его шее — тонкий, как след от лезвия.

— Как ты в это ввязался? — спросила она.

Он рассмеялся.

— Потому что я унаследовал это. Проклятие, дар, назови как хочешь. А ты… — он повернулся, и в его глазах мелькнула неподдельная боль, — ты случайная прохожая, которую втянули в этот безумный цирк против её воли…

— Значит, мы...

— Мыничего, — он схватил её за запястье. Рука была обжигающе горячей. — Ты будешь делать, что я скажу. Ни вопросов. Ни попыток «понять». Иначе...

Он разжал пальцы, показав на реку. Вода под мостом бурлила, выплёвывая на поверхность мёртвую рыбу с прозрачными плавниками, светящимися ядовитым зелёным.

— Это твоя магия? — прошептала Софи.

— Нет, — он отвернулся. — Это то, что происходит, когда её нет. Дисбаланс.

Он ушёл, оставив её на мосту. Кот, сидевший на фонарном столбе, спрыгнул и побежал прочь, оглядываясь, будто звал за собой. Она машинально пошла за ним и у скамейки нашла свёрток — потёртый кожаный блокнот с засохшим синим цветком на обложке.

Первая страница была пуста. Вторая тоже. На третьей дрожащими буквами выведено:

«Правила игры просты. Доверься ему. Даже когда он врёт».

Джейкоб вернулся в оранжерею. На стене, где утром были шипы, теперь рос одинокий цветок. Хрупкий, белый, с каплями росы на лепестках. Цветок жизни. Он дотронулся до него, и тот рассыпался пеплом.

— Ненавижу тебя, — прошептал он пустоте, но в кармане его куртки замигал кулон-лист.

Зелёный свет смешался с пеплом, и на том же месте проклюнулся новый, упрямый бутон.

Мастерская Джейкоба была больше похожа на алхимическую лабораторию, застывшую во времени. В углу ржавая бочка с кистями, на полках банки с порошками: порошок охры, измельчённый малахит, что-то, похожее на вулканический пепел.

Воздух был густ от запаха скипидара и полыни, а на стенах висели холсты, испещрённые символами — теми самыми кольцами-клетками, будто Джейкоб пытался заточить их в рамки.

Софи стояла на пороге, сжимая свёрток с печеньем — глупый жест примирения, который теперь казался детским. Джейкоб стоял спиной к ней, растирал в ступке чёрный порошок. Его движения были резкими, будто он дробил кости невидимого врага.

— Будешь пялиться на мой зад или зайдёшь? — бросил он, не оборачиваясь.

Она фыркнула возмущенно, но переступила порог, и пол скрипнул, словно предупреждая. Её взгляд упал на фотографию на столе, заваленную тюбиками с краской. Пожилая женщина с добрыми, уставшими глазами и седыми косами. Её руки, испачканные землёй, нежно обнимали пучок странных синих цветов.

— Кто это? — Софи тронула край фото. — Твоя бабушка?

— Она была травницей. Последней в этом городе, — он швырнул ступку в раковину. Порошок взметнулся облаком, оседая на рукаве. — А ты здесь, чтобы помочь, а не копаться в прошлом.

— Помочь как? Ты даже не объяснил...

— Объясняю сейчас, — он резко повернулся. В его руках была банка с серебристым пеплом, который мерцал, словно в нём застыли осколки звёзд... — Видишь это? Это глушитель. Мои краски… они не просто цвет на стене. Они проводники. Мои эмоции, боль, ярость — всё это выплёскивается наружу и становится реальностью. Этот пепел — единственное, что не даёт им спалить весь город дотла…

Софи осторожно приблизилась. Пепел был холодным, даже сквозь стекло банки чувствовался лёгкий морозец.

— Откуда ты его берёшь?

Джейкоб замер. Его спина напряглась, как тетива.

— Цветы жизни. Те самые, что она выращивала, — он кивнул на фото. — Она верила, что они несут исцеление, связывают миры. А я… — его голос сорвался, в нём зазвучала знакомая Софи ярость, приправленная болью, — я доказал, что они несут только боль. Я сжёг их. Все до единого.

Софи отступила. В его голосе звучала ядрёная смесь боли и злости, как в том чае, что она когда-то подала ему по ошибке. Теперь Софи поняла. Поняла глубину его ненависти к собственной магии. Это был не просто бунт. Это было ритуальное уничтожение самого себя, своей связи с тем, кого он любил.

— Зачем тогда вообще рисовать? — спросила она тихо.

— Потому что иначе это всё равно вырвется наружу! — он резко провёл рукой по лицу. — Как пар в котле, который вот-вот взорвётся. Лучше уж контролируемый взрыв. Я заключаю это в краску и запечатываю пеплом. Понимаешь? Я хороню это заживо.

Он насыпал мерцающий пепел в баллончик с тёмно-синей краской, встряхнул его и сунул Софи в руки

— Помешивай. Пока не станет похоже на грозовую тучу.

Баллончик был ледяным. Металл обжигал пальцы холодом, а внутри что-то бурлило и упиралось, будто живое. Софи почувствовала лёгкое головокружение.

— Не пугайся. Она чувствует чужого, — усмехнулся Джейкоб без радости, включая паяльную лампу. Пламя взметнулось синим языком. — Сейчас мы сделаем «нейтральный объект». Баланс, как велел наш пушистый тиран. Твои способности и моё умение тушить пожары.

Он развернул холст с наброском: переплетение мрачных корней и одного-единственного светлого крыла.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем в центр, — тебе нужно добавить что-то своё. Каплю крови, слезу, вздох — не знаю. Что-то настоящее. Эмоцию.

— Это опасно?

— Всё, что связано со мной, опасно, — он подал ей кисть с облупившейся ручкой. — Но ты уже в игре, Золушка.

Она окунула кисть в краску. Краска потянулась за ней, тягучая и живая. В момент соприкосновения с холстом мир вздрогнул.

Мастерская исчезла. Софи стояла в поле, где небо было зелёным, а земля усыпана пеплом. Перед ней рос цветок — чёрный стебель с бутоном из живого пламени. Голос бабушки Джейкоба, тёплый, как солод, прошелестел на ветру:«Сожги это, пока не поздно».

— Софи! — Джейкоб дёрнул её за руку, и видение рассыпалось. Краска на холсте пульсировала, образуя тревожную воронку.

— Что это было? — она выронила кисть.

— Память. Моя память, — он отвернулся, но она успела заметить, как сжались его веки, будто запирая слёзы. — Продолжай. И не лезь в мою голову.

Они работали в гнетущем молчании. Он — яростными, размашистыми мазками, она — осторожными, вкладывая в каждый штрих каплю надежды, которую чувствовала где-то глубоко внутри. И холст оживал. Корни шевелились, а одинокое крыло билось в попытке взлететь.

— Довольно, — Джейкоб отшвырнул баллончик. — Теперь печать. Пепел.

Он насыпал серебристый порошок на ладонь и дунул. Частицы осели на холст, и картина замерла, будто погрузившись в ледяной сон.

— Получилось… — начала Софи, но ее слова заглушило взрывом.

Баллончик у её ног взорвался, выплеснув лиловое, жадное пламя. Оно лизнуло холст, и корни ожили, превратившись в огненных змей. Джейкоб рывком оттолкнул Софи, накрыв её собой, и схватил мешок с пеплом.

— Гасни! — он высыпал содержимое на огонь.

Ослепительная вспышка, и тишина. На полу тлели угли, а в воздухе кружились чёрные бабочки, сложенные из пепла.

Джейкоб сидел на полу, обхватив голову руками. Его джинсы были прожжены, на руках — красные полосы.

— Ты… — Софи протянула руку, но он отстранился.

— Не трогай.

— Но ты обжёгся!

— Это привычно, — он поднялся, пошатываясь. — Видишь? Даже с пеплом я не могу…

Он не договорил, схватив со стола фотографию бабушки. Его лицо исказила гримаса боли, не физической, а той, что сидит глубоко внутри.

— Она учила меня слышать голоса растений. Чувствовать их боль и радость. А я… — его голос сорвался, и он швырнул фотографию в угол. — Я научился только убивать их. Сжигать. Превращать в пыль…

Софи подняла снимок. На обороте детской рукой было выведено:«Прости, бабушка. Я не смог их спасти».

Она поняла. Это была не просто фраза. Это была вся его жизнь. Он сжёг цветы не из ненависти к бабушке. Он сделал это, потому что не смог их сохранить. Не смог оправдать её веру.