Его руки, сильные, с длинными пальцами, были свободны. Но Индирра инстинктивно знала – пламя было в них всегда. Оно дремало под кожей.

– Н-нет, – выдавила она, заставляя голос не дрожать. – Я не вернусь. Я… пришла работать.

Он рассмеялся. Звук был красивым, мелодичным, но абсолютно лишенным веселья. Как звон разбитого стекла.

– Работать? – Он медленно обошел ее, изучая, как вещь на базаре. Его взгляд скользнул по ее рваному платью, по грязи на ногах, по синяку на запястье – подарку старосты. – Вижу. Опытная работница. Что ты умеешь, мышка? Прясть? Доить коров? Рожать крепких детей для своего господина? – Каждое слово било, как хлыст, отточенное сарказмом. – Здесь не пастбище. Здесь – огонь. Он не прощает ошибок. Он пожирает глупцов.

Индирра стиснула кулаки, чувствуя, как ярость, знакомая и спасительная, поднимается из глубины, согревая холод страха.

– Я сказала Мавре, что учусь быстро. И не боюсь. – Она подняла подбородок, встречая его золотой, жгучий взгляд. – Докажите, что я глупа. Или дайте шанс.

Его брови, такого же медного оттенка, что и волосы, чуть приподнялись. В глазах мелькнуло что-то – не уважение, но… интерес? Как у кота, увидевшего, что мышка зашипела.

– Ого, – протянул он тихо, почти ласково, но в этом звуке таилась опасность. – В мышиной норке нашлась искорка. Любопытно. – Он внезапно шагнул ближе. Жар от его тела стал почти невыносимым. Индирра почувствовала, как на лбу выступает испарина, мгновенно высыхая. – Ты хочешь прикоснуться к огню, девочка? Поиграть с тем, что может обратить тебя в горстку пепла за мгновение?

Она не отступила. Дыхание перехватило, но ноги словно вросли в пепел.

– Да.

Он снова рассмеялся, на этот раз короче, резче.

– Хорошо. Начнем с малого. Покажи мне свои руки.

Индирра медленно подняла дрожащие руки, ладонями вверх. Кожа на них была грубой от работы, с мелкими царапинами и заусенцами. Руки служанки. Руки беглянки.

Игнис скользнул взглядом по линиям ладоней, по выступающим костяшкам пальцев. Его собственные пальцы слегка шевельнулись. И тогда она увидела их. Маленькие, почти невидимые искорки, проскальзывающие между его пальцами, как живые светлячки. Они не обжигали, просто светились теплым янтарным светом.

– Деревенская робость, – произнес он снова, и в его голосе зазвучала привычная насмешка, но теперь смешанная с каким-то… инструкторским тоном. – Она в тебе, как ржавчина. Скрипит каждым движением. Огонь чувствует страх. Он питается им. Но он презирает робость. – Он медленно, будто нехотя, поднял свою правую руку. Искры между пальцами вспыхнули ярче. – Ты хочешь не бояться? Начни с малого. Прими его. Позволь ему коснуться тебя. Без дрожи.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он поднес кончик указательного пальца к ее левому запястью, туда, где бился частый, испуганный пульс. Индирра застыла, затаив дыхание. Она видела, как на самом кончике его пальца сгустился крошечный шарик чистого, бело-золотого света. Он был невероятно красив и смертельно опасен. Жар от него обжигал кожу на расстоянии сантиметра.

– Не отдергивай, – его голос прозвучал низко, почти гипнотически. – Это всего лишь искра. Меньше, чем комар. Но если ты дрогнешь… она может стать пламенем.

Индирра сжала зубы до боли. Внутри все кричало, чтобы она отпрыгнула. Вспомнились сказки о духах огня, сжигающих неосторожных.

Но она вспомнила и тупость Готама, и грязь Буйволовичей, и холод леса, и погоню. Лучше пепел, чем рабыня. Она заставила свои мышцы окаменеть, уставившись на крошечное солнце на кончике его пальца. Не дрогнуть.

Прикосновение было быстрым, как укус змеи. Ошеломляюще горячим. Острота боли ворвалась в запястье, яркая и чистая, заставив ее вскрикнуть – коротко, сдавленно. Она не отдернула руку, но все тело напряглось, как струна.

Игнис убрал палец. На ее бледной коже, прямо над пульсирующей веной, остался след. Не ожог в привычном смысле. Это был идеальный, миниатюрный язычок пламени, выжженный на коже. Он светился изнутри слабым золотистым светом, как только что остывающий металл.

Боль была жгучей, но странно… локализованной. Исходящей от самого знака.

– Первый ожог, – констатировал Игнис, его голос снова стал холодным, отстраненным. Золотые глаза без эмоций смотрели на свою работу. – Знак ученицы. Пока временный. Как и твоя решимость, я подозреваю.

Но тут Индирра, все еще глотая воздух и сжимая кулак здоровой рукой, чтобы не вскрикнуть снова, увидела нечто мимолетное.

Как только он убрал палец, создавший татуировку, что-то промелькнуло в его осанке. Почти неуловимое. Легкая, мгновенная проседь в золоте его глаз. Будто пламя в них на миг потускнело, стало менее яростным. Или… усталым?

Тень, быстрая, как взмах крыла летучей мыши, скользнула по его резким чертам, углубив морщинки у глаз. Он сделал едва заметный вдох, чуть шире обычного, как человек, несущий тяжесть, о которой не говорит.

Его пальцы, только что излучавшие жар и свет, непроизвольно сжались в слабый кулак на долю секунды, прежде чем расслабиться. Это длилось меньше мига. Мига, которого хватило бы, чтобы моргнуть.

Игнис уже смотрел на нее своим обычным, насмешливо-презрительным взглядом, будто ничего не произошло. Но Индирра увидела. Увидела эту мгновенную утечку силы, эту крошечную плату за крошечную магию. Усталость? Пустоту? Боль? Она не знала. Но это был первый проблеск чего-то хрупкого под броней сарказма и власти.

– Дерев… деревенская робость, – снова начала она, голос дрожал от боли и адреналина, но она заставила его звучать, – она… проходит после первого ожога?

Его губы снова искривились в усмешке, но в глубине золотых глаз шевельнулся новый виток любопытства.

– О, милая мышка, – прошептал он, и в его голосе появился новый оттенок – опасный, бархатистый. – Это был лишь первый ожог. Самый маленький. Робость – это сорняк. Она прорастает снова и снова. И чтобы выжечь ее под корень… – Он медленно провел пальцем по воздуху в сантиметре от ее щеки. Индирра почувствовала волну жара, заставившую ее кожу покрыться мурашками. – …нужен настоящий огонь. Готовься. Уроки начинаются завтра на рассвете. Не опаздывай. Огонь не ждет трусов.

Он развернулся и растворился в темноте шатра так же бесшумно, как появился, оставив ее одну посреди моря пепла, с пульсирующим знаком огня на запястье и с сотней новых вопросов, жгучих, как только что полученный ожог. Боль была реальной. Знак – огненным и странно живым. А в памяти ярко горел тот миг его мгновенной, скрытой слабости – первый намек на бездну под ослепительной маской Духа Огня.

Глава 3 Танец на углях

Лагерь «Пламенных Судеб» погрузился в сон, окутанный серебристой дымкой лунного света и тишиной, нарушаемой лишь потрескиванием догорающих костров да храпом лошадей. Воздух был прохладным, почти холодным после дневного зноя, и пропитанным ароматами древесного дыма, сушеных трав и далекой свободы.

Но для Индирры ночь только начиналась.

Ее сердце бешено колотилось в такт шагам, уводящим ее от спящих фургонов к багровому шатру Игниса. Знак-язычок на запястье пульсировал слабым теплом, напоминая о первом ожоге, о его золотых глазах и той мимолетной тени усталости.

Он велел прийти на рассвете, но ее разбудил тихий свист за стеной фургона – как будто ветер играл в щели, но слишком мелодично, нарочито.

Она поняла: сейчас. Испытание не терпит расписаний.

Шатер встретил ее не темной тишиной, как в прошлый раз, а мрачным, зловещим свечением.

В самом центре огромного пространства, на очищенном от пепла участке земли, пылало кострище. Но не обычное. Это было ложе из раскаленных добела углей.

Они горели ровным, яростным светом, без дыма, лишь с тихим шипением, напоминающим дыхание спящего дракона. Жар волнами расходился по шатру, заставляя воздух дрожать, как над раскаленной сковородой.

В этом аду, стоя спиной к ней, неподвижный, как идол, возвышался Игнис.