Мила крепко придерживала меня за талию. Медленно, шаг за шагом, мы двинулись по полутемному коридору. За высокими стрельчатыми окнами лунный свет серебрил тяжелые бархатные портьеры. С потемневших холстов вниз глядели предки рода Ашфордов - с надменным, вековым презрением к чужачке. Ни один слуга не попался нам навстречу: за годы все отлично усвоили, что, когда герцог в ярости, лучше затаиться в тенях и не сметь помогать его ненавистной жене.

Мы вошли в мои покои - те самые, что только что всплывали в обрывках памяти. Просторная кровать под пологом из темно-синего бархата, потухший камин и высокое зеркало в резной раме. В мутном стекле отразилась незнакомка: бледная, растрепанная, с рассеченной губой и чернеющими полосами от чужих пальцев на бледной коже.

Мила подвела меня к постели и помогла опуститься на край. Перина приняла тело мягко, словно облако, но каждая мышца гудела от пережитого напряжения.

- Ложитесь, миледи, - тихо скомандовала служанка. - Я сейчас всё обработаю.

Я послушно откинулась на подушки. Они пахли сушеной лавандой и терпкой травяной горечью. Мила зажгла тусклый ночник у изголовья, привычным движением взяла с туалетного столика склянку из темного стекла и лоскут чистой льняной ткани.

Она действовала молча и сноровисто. Сначала смочила лен прохладной водой из кувшина и аккуратно промокнула кровь на подбородке и губе. Затем откупорила баночку с густой темно-зеленой мазью, резко пахнущей перечной мятой и полынью, и нанесла ее на пылающую щеку и сдавленное горло. Руки Милы мелко подрагивали, но каждое касание было выверенным и невесомым.

- Очень больно? - шепнула она.

Я покачала головой. Боль пульсировала, но жаловаться я не собиралась.

Боль в моем понимании была лишь сигналом. Чистой информацией о повреждениях. А значит - инструментом, который поможет выжить и трезво оценить обстановку.

Мила методично втирала снадобье в синяки, которые уже расплывались уродливыми чернильными пятнами. Затем осторожно расстегнула верхние крючки платья, проверяя, нет ли новых гематом на ключицах и ребрах. Я не мешала. Просто безучастно смотрела в темную глубину балдахина над головой.

Она натянула одеяло до самого моего подбородка, взбила подушку и опустилась на край постели, накрыв мою руку своей сухой, загрубевшей от работы ладонью.

- Завтра… - начала было Мила, но голос надломился.

Я повернула голову и встретила ее полный боли взгляд.

- Не сейчас, Мила, - ровно произнесла я. - Поговорим завтра.

Она судорожно кивнула. В уголках ее глаз блеснули слезы, но она упрямо моргнула, не позволив им скатиться по щекам.

- Спите, миледи. С вашего позволения, я останусь в кресле у камина. Ни одна живая душа не потревожит ваш покой.

Я прикрыла тяжелые веки.

Мысли гудели спутанным роем: обрывки чужого отчаяния, чужой боли и беспросветного унижения. Но волевым усилием я оборвала их поток и позволила себе провалиться в спасительное забытье - густую, вязкую темноту, где не было ни драконов, ни боли, ни холодной звериной ненависти.

Только тишина.

И тонкий аромат лаванды, исходящий от Милы.

Глава 3.

Покой длился недолго.

Сон не принес мягкого забвения - он вгрызся в сознание с яростью голодного зверя, рвущего горло. Память Элиры, сдавленная годами покорности, прорвала плотину.

Сначала пришло раннее детство.

Маленькая Элира, шестилетняя девочка, стоит босыми ступнями на ледяных плитах детской. За узким стрельчатым окном бушует гроза, фиолетовые молнии с треском вспарывают ночное небо. Она дрожит всем телом, обхватив себя за плечи, а тонкая полотняная сорочка совсем не греет. Тяжелая дубовая дверь скрипит - на пороге появляется отец. Высокий, статный, с лицом, высеченным из серого гранита, и абсолютно пустым, безразличным взглядом.

- Опять? - голос звучит сухо, с неприкрытым раздражением. - Сколько можно позорить меня? Ты уже не младенец, чтобы трястись от каждого раската грома.

Он не делает шага навстречу. Не опускается на колено, чтобы обнять или успокоить. Лишь одаривает дочь холодным взглядом сверху вниз, разворачивается и уходит прочь, демонстративно бросив дверь распахнутой настежь. За окном оглушительно гремит удар стихии - маленькая Элира зажимает уши ладошками и забивается в самый дальний угол под кровать. Там темно, душно и пыльно, но там по крайней мере никто не увидит ее унизительных слез.

Картинка дернулась и сменилась.

Смерть матери.

Элире девять лет. Мать - удивительно красивая, неземная женщина с серебристыми волосами и печальными глазами цвета грозового неба - тает в постели уже второй месяц. Лучшие столичные лекари лишь бессильно разводят руками, не в силах распознать природу загадочного недуга. Отец так и не пришел проститься: он был в дальнем отъезде по срочному поручению правящего драконьего дома. Когда он соизволил вернуться, постель уже была пуста, а тело - холодно.

Элира сидела на коленях у изголовья, до последнего сжимая слабеющие пальцы матери. Женщина с трудом приоткрыла затуманенные веки, нашла взглядом дочь и из последних сил выдохнула:

- Не становись такой, как я, Лиара… Не позволяй им сломать твой стержень.

На церемонии прощания лорд Рейн Сильвервейн держался поодаль. Лицо его оставалось непроницаемой маской - ни тени скорби, ни капли сожаления. Лишь когда пламя погребального костра угасло, он подошел к девятилетней девочке и опустил тяжелую, жесткую ладонь ей на плечо:

- Теперь ты - единственная наследница крови Сильвервейнов. Не смей подвести мой род.

А спустя всего полгода в родовом особняке появилась мачеха - Зоуя.

Она переступила порог с грацией полноправной хозяйки. В лицо Элире она улыбалась медовой, приторной улыбкой, но во взгляде сквозил неприкрытый расчет и брезгливость:«Еще одна лишняя обуза» .

Зоуя никогда не опускалась до физического насилия. Ее методы были куда изощреннее. Просторную детскую Элиры методично переделали под гостевой салон, вытеснив падчерицу в дальнее холодное крыло. Дорогие платья девочки под благовидными предлогами раздавались дочерям прислуги. Ее прибор за обеденным столом с каждым месяцем сдвигался всё дальше к выходу, пока не оказался на самом краю.

Однажды Зоуя застала Элиру в библиотеке за чтением писем покойной матери. С холодной усмешкой мачеха вырвала ветхие пожелтевшие листы из детских рук и на глазах у рыдающей девочки швырнула их в камин.

- Это отжившее прошлое, милочка, - ровно произнесла она, глядя, как огонь пожирает аккуратный серебристый почерк. - А прошлое никогда не должно путаться под ногами у настоящего.

Элира молча смотрела, как последние слова матери обращаются в серый пепел, не в силах даже закричать.

Видение снова поплыло.

Ей четырнадцать. Ее первый официальный бал.

Тяжелое парадное платье цвета слоновой кости удушающе жестко сжало ребра тесным корсетом. Она стоит у мраморной колонны, стараясь дышать поверхностно и незаметно. Вокруг гремит музыка, шелестит шелк, звенят бокалы, и десятки золотых глаз молодых драконов скользят по ее фигуре с неприкрытой насмешливой оценкой.

- Худая. Бледная как смерть. Глазищи на пол-лица, словно у фарфоровой куклы. И ни единой искры пламени в жилах, - доносилось из каждого угла бального зала.

Пожилая драконица с тяжелыми рубиновыми гребнями на шее нарочито громко прошептала стоящей рядом статс-даме:

- Какая досада для лорда Рейна. Безупречная родословная - и абсолютная, безнадежная пустышка. Бедняга, должно быть, ежедневно проклинает тот час, когда она появилась на свет.

В ответ Элира лишь заставила себя улыбнуться. Эту улыбку она часами отрабатывала перед зеркалом - безупречную, застывшую маску благовоспитанности, которая не выдавала ни единой эмоции. И лишь под пышными фижмами юбки ее пальцы сжимались в кулаки с такой силой, что острые ногти пропарывали ладони до крови.

Видение разорвалось в клочья, уступая место новому кошмару.