— Просить людей у Дарвинского не надо, — холодно отозвался я.

— Саш, я знаю, что ты у меня очень сильный, но не надо рисковать! Я буду очень переживать! Пожалуйста, не отказывайся от помощи! — Настя взяла мою руку. — Тебе же Леша Жилин помог? Он рассказывал, как все было и какой ты герой. Саш…

— Настя, ты правда хочешь мне помочь? — я уже мысленно простил ей выходку с Рюминым и даже эти неуместные лобзания при Ольховской.

— Как ты можешь в этом сомневаться? Мы же друзья! Много лет! Ты и я! — выпалила она.

И если честно, в этом было много правды.

— Дай мне «Кристофер» на пару часов. Мне нужно в банк и Аню потом домой. Ах, да еще к Рюмину, — тут же спохватился я. — После того, как ты его прогнала, теперь к нему нужно заехать обязательно.

— Нет, Рублев! Ты вообще!.. — Самгина отскочила от меня и, возмущаясь, повернулась к Ольховской словно у могла у Ани найти поддержки: — Вот же человек без совести! Вчера ему для Рюмина пятьдесят рублей, видите ли, дай! А сегодня мой новый домкан!

— Настя, с Рюминым твоя оплошность, ее нужно срочно исправить, и позволь я сделаю это на твоей тачке, то есть домкане! И я тебе еще за это…

— «Кристофер-3М» это тебе не тачка! — возмутилась она, заходив по кабинету.

— Я называю так любые домканы. Мне так нравится, — попытался объяснить я. — Не жадничай — дай. За это я привезу тебе подарок. Только не сегодня, а завтра. Тебе очень понравится, правда.

Мне подумалось, что если там, в пещере горгульи, о которой толковал Весериус, окажутся красивые цацки, но я сделаю подарки всем своим женщинам и Насте в том числе.

— Хорошо. Вот же Рублев… Дам. И дело не в подарке. Просто хочу тебе помочь, — Самгина подошла к столу и зазвенела ключиками, снимая с брелока. — Вообще, ты такой неосторожный. Быстро не езжай! И смотри чтобы не получилось, как с платьем пани Ольховской.

— Смотри, в самом деле не разбей! — посмеиваясь, сказала мне Аня, когда мы устроились в домкане Самгиной. — Правда, красивая тачка, — добавила она, хватая мой сленг.

— Я хочу, чтобы у тебя была не хуже. Обязательно куплю тебе, как только появится возможность, — я вставил ключ в запорно-пусковой механизм, внимательно разглядывая приборную панель.

— Спасибо, дорогой, — Аня поцеловала меня в щеку. — Мне приятно, что ты этого желаешь для меня, но зачем мне домкан? Это дорого и, наверное, неудобно. Потом его надо где-то ставить, за ним следить, ремонтировать, менять кристаллы. Даже если бы у меня было много денег, я бы не купила. Лучше хороший револьвер.

Пани художница почему-то рассмеялась.

— Ань, любая такая тачка — это очень удобно. А если сама поедешь за рулем, то почувствуешь такой восторг! Это как трахаться! — я обнял ее, слушая тихое рычание генератора — не в пример более тихое, чем даже у «Грифона Альфа».

— Как играть в Рембрандта? — подавшись ко мне, шепнула баронесса.

— Точно! — я кивнул, не спеша тронуть машину Самгиной.

Мне не нравилась приборная панель. Вроде все те же указатели, что и на «Грифоне», но из-за множества декоративных хреновин, бронзовых финтифлюшек сразу не сориентируешься. Разобрался. Тихо потянул ходовой рычаг и решил, что можно рискнуть — поехать не к «Южному капиталу», а к Ане на Павелецкую. Если ехать неторопливо, то полиция к тому времени снимет пост у дома номер 76.

Визит к Ольховской обошелся без приключений, если не считать того, что мы, оставив «Кристофер» на дальней стоянке, передвигались к ее дому чуть ли не перебежками, выискивая взглядом людей в полицейской форме. А вот когда мы зашли в четвертый подъезд и поднялись в ее квартиру, меня ждал сюрприз. Причем очень неприятный.

— Ты трахался с Чайкой? — спросила Аня, снимая туфли.

Глава 19

33 могучих мерга

Да, Аня — девушка с большими странностями. Почему-то важный для нее вопрос она не спешит вывалить как другие дамы. Долго держит в себе и огорошивает им, когда расслаблен и радуешься жизни. Вот что мне сейчас делать? Врать? Но вранье как бы не мой выбор. Почти не мой. И врать — это смотря кому? Только не Ольховской. Хотя она налепила на меня ярлык лжеца с самого первого дня, я ей почти не врал. Немного недоговаривал — да. Но в большинстве с ней я был честен.

— Ань, зачем тебе это? — ответил я на ее вопрос своим, весьма глупым.

— Я спрашиваю. Просто скажи: да или нет, — настояла баронесса.

— Ну… да, — я тоже снял туфли.

— Какое у тебя долгое «ну», — она мотнула головой и прошла в зал, где располагалась ее мастерская и стояла египетская статуя. Уже оттуда добавила: — Сволочь!

Причем в зал она вошла так быстро, что я подумал, уж не со злости ли так, а то спустит сейчас на меня египетскую львицу. Ведь не всегда угадаешь, что у художницы творится в ее творческом уме.

— Аппельсин, ты сволочь! — повторила она. — Ладно, трахайся. Мы же друзья. Где эти блядские сигареты! — она сбросила с полки картонную коробку, порывисто открыла ящик. — Надеюсь, твоя вампирша не начала курить. А то она любит хватать все мое.

— Ань, ну прости, — я подошел к ней, осторожно обнял сзади, опасаясь, что она сейчас вырвется из моих рук.

Не вырвалась. Повернулась ко мне и сказала:

— Да прощаю я. Прощаю… Можешь не заискивать! Не надо лезть со своими «прости» — надоело! Только мне твое отношение неприятно. Очень!

— Я больше так не буду, — произнося эту детскую фразу, я повернул ее к себе и попытался улыбнуться.

— Нет, ты будешь! Ты будешь это делать снова и снова. Не с ней, так с другой. Потому, что ты именно такой, Рублев! И я не собираюсь тебя менять — это не мое дело! — Ольховская поджала губы. — Сегодня можешь переспать с Ириэль, если только она не задушит тебя за такой душевный порыв. Если задушит — это не так уж плохо: мир избавится еще от одного лжеца, — голос художницы дрогнул и бледно-голубые глаза стали влажными.

— Ань, плачешь что ли? — встряхнул ее и начал целовать лицо.

— Нет, не плачу. Я не умею плакать, — отозвалась она отвернувшись.

Вырвалась и пошла на кухню. Почти сразу оттуда потянуло табачным дымом. В очередной раз я почувствовал себя сволочью. Ведь Ольховская совершенно права в своих неприятных характеристиках меня: да, я — сволочь.

— Ань, пожалуйста, давай с нами на юбилей Весера, — попросил я, заходя на кухню. — Я буду только с тобой. Ты убедишься, что у меня ничего не будет с Ириэль. И с Ларисой тоже не будет.

— Нет, Рублев, я не хочу тебе портить такой сладкий вечер: с одной стороны вампирша, с другой хетайла. Все темные силы этого мира. Зачем там нужна моя мрачная душа? С ними ты будешь прямо как муха в волшебном меду. Или мухи, они не на мед летят? Неважно. Пусть у тебя будет очень много любви. Ты же всех любишь, — выпустив струйку густого дыма она открыла хранильник, достала бутылку виски, ту самую, которую я купил со жратвой, отобрав кошелек у Карпина.

— И пора бы понять: я не меняю принципиальных решений, — продолжила она. — У вас там будет свой праздник, у меня свой. Я вот уже позволю себе немного.

Баронесса налила виски в кофейную чашку, кажется прямо в остаток кофе.

— Ты к Рюмину со мной поедешь? — спросил я, мрачнея. Тоже захотелось выпить. Съесть чего-нибудь, ведь время было обеденное.

— К Рюмину поеду. Мне интересно, чем он занят, хотя я мало понимаю в ранполях и порталах, — маленькими глотками Ольховская отпила из кофейной чашки и сказала. — Не обращай на меня внимания. Живи своей жизнью, мне ты ничего не должен. Мы просто друзья, — она как-то вымучено улыбнулась. — С собой я сама как-нибудь разберусь.

Говорить с Аней иной раз очень больно. Вроде бы простыми словами и негромким голосом она нажимает на мои самые чувствительные точки. Ее слова меня будто ничему не обязывают и дают много воли; дают свободу поступать так, как мне хочется, только получается так, что потом становится стыдно за все эти «хочется». Я не знал, как быть с ней. Может в самом деле лучше просто дружить. Так я и так со всеми просто дружу: с Полей, с Настей, с Чайкой как бы тоже. А с Ольховской я не хочу «просто дружить» — она нужна мне больше других.