— Тебе тяжело, Аппельсин, да? — неожиданно спросила она. — Поехали тогда к твоему Рюмину. Если мы будем сидеть здесь и смотреть друг на друга, станет еще тяжелее. И домкан ты брал у Насти всего на два часа. Не забыл? Ведь не вернешь через два — снова получится, что ты врешь. Твоя рыженькая подружка так дорожит своей тачкой, что изведется пока дождется тебя.

— Да черт с ней! Ань, самую красивую вещь, которую мы найдем в пещере горгулий я подарю тебе. Не Насте или кому-либо еще, а тебе, — пообещал я, вставая. — Я тебя… — здесь я осекся, зная, как ее злит слово, которое хотелось сказать следующим.

— Дурак, — она улыбнулась, приятно так, по-доброму, и даже обняла меня.

Я открыл ящик под тем, где хранились столовые приборы, выгреб из него деньги. Те, что припрятал вчера перед нашим ночным рандеву. Пересчитал: набралось почти девятьсот рублей. Мысленно распределил так: пять сотен Рюмину, так сказать, на портал до Марса или вообще на Альфу Центавра — че там мелочиться; 50 рублей долг Самгиной — хотя этой сучке можно вообще деньги не отдавать — это она, а не я как муха в этом… в общем, в меду; Ане на мелкие расходы стольник, и там что останется мне. Маловато как-то, хоть снова к Карпину езжай. Ах, да, у меня с ним стрела завтра вечером.

— Ань, это на жратву и всякое, — я положил на стол несколько разномастных купюр.

— Ты же давал мне после Кози. На еду и всякое разное деньги у меня есть — успокойся.

— Ну, Ань, возьми, не спорь, — настоял я, и спохватился: — Слушай, а ведь в таком виде к Весеру на юбилей явиться как бы грешно, — глядя на свои ноги, я оттянул штанины, покачал головой при виде истоптанных полицейских туфель.

— По пути к твоему инженеру заедем в лавку. Есть здесь недорогая и хорошая. Жди, я быстро в душ, переоденусь и едем, — Ольховская допила глоток виски и поспешила к ванной, расстегивая по пути платье.

Жилье Рюмина мы нашли не сразу, хотя краснокирпичная четырехэтажка на Знаменской предстала перед нами, едва я свернул за угол за бакалейной лавкой. Сложно оказалось найти именно его квартиру, потому как на этаже многие были без номеров. Вообще Знаменская 256 оказалась чем-то подобным коммуналке в самом скверном смысле этого слова. На длиннющем этаже набралось много дверей, ведущих в скромные комнатушки. Народ тут шарился на удивление разный: и крикливые детки, и старушки, старички и всякого вида пьянь. Здесь воняло. Несло сразу борщом и мочой, псиной, луком да грязными носками. Двери попадались в большинстве обшарпанные, пол, наверное, в этом году не мыли.

Баронессе надо отдать должное, она достойно восприняла испытание убогим жильем. Даже не морщила носик, когда уж слишком сильно воняло. Дверь Рюмина нам подсказала женщина, несшая кастрюльку с водой, за что я ее вознаградил еще горячим пирожком с мясом.

На стук в зеленую дверь, с проступавшей по углам старой краской, кто-то отозвался:

— Чего? — голос, похоже, был не Рюмина.

Я открыл дверь, увидел парня лет тридцати или более, потому как худую мордаху давно никто не брил.

— Николя тут? — спросил я, шутки ради назвав Рюмина на французский манер.

— О! Барин! — вот теперь я услышал истинный голос знакомого мне магического инженера, следом появилась его физиономия. Тоже не шибко бритая, но облагороженная и, кажется, трезвая. Едва я убедился в его трезвости, как вздохнул с облегчением — значит, не на бухло пошли денежки, за которыми он дважды приходил в «АпПельсин», и пиво, что я прихватил по пути, ему во вред не будет.

— Барин и мадмуазель, — добавил незнакомый мне небритый тип, хитровато глянув на Ольховскую.

— Гостей не ждали, что ли? — спросил я, без всяких церемоний заваливаясь в жилище магического инженера. Миновал перекошенную вешалку, мельком оглядел комнату. Просторную, возможно в прошлом вполне приличную, однако ныне умолявшую о ремонте.

Слева темнел диван, накрытый пледом, справа два самодельных стеллажа, сколоченных из разносортных досок. На одном книги — дохрена книг, на другом всякие штуковины, с торчавшими из них проводами. Коробка с мелкими кристаллами, какая-то штука с шестеренками, что-то еще похожее на кристаллический хран. Под окном здоровенный стол, и весь его немалый простор занимало непонятное устройство: переплетение трубок, проводов, решеток, чередующихся с крупными пластинами корвита и захватами под энергетические кристаллы. Внизу что-то вроде приборной панели домкана с мигающей индикацией зеленых и красных призмочек селенита.

— Коль, слышал, тебя Настя сегодня выставила, — продолжил я, подходя к столу. — Не обижайся на рыжую — баба дура. Думала, ты из тех, кто часто выпивает. Я ей все объяснил. Так что, если снова что-то потребуется, обращайся к ней смело, но лучше к Картузову. Это такой курчавый мудачок с безумным взглядом. К ним в случае, если меня не будет. Вот возьмите, — я протянул ему бумажный пакет со едой. — Пирожки еще теплые. С мясом и капустой. И пиво там, пара бутылок.

— Барин! Ты прямо наш бог! Мы с Лехой молиться будем! Это Алексей. Алексей Кузьмин, о котором я говорил, — представил Рюмин заросшего парня и с жадностью схватил протянутый мной пакет. — Ну, помнишь, тот, который сжег все наши расчеты и документацию? Ведь правильно сжег! Очень правильно! От того благословенного огня в наших умах родилось еще больше полезных мыслей! Теперь у меня есть важное просветление!

— Эфирные течения высвобождают энергию на шесть двадцать восьмых пи-эн при синхронизации по Гольфману–Трубецкому! — выпалил Кузьмин, почему-то указывая на меня пальцем и глядя здоровенными зрачками, расхохотался.

Закралась мысль, что парень психически не здоров куда больше, чем наш Веня. Но ладно, спишем его странности на чрезмерную увлеченность наукой.

— Приятно, — сказал я, пожав его ладонь, этим жестом как бы закрепляя наше знакомство. — А это… — повернулся и взял Аню под руку: — Баронесса Ольховская. Анна. От нее не может быть никаких секретов — она исключительно свой человек. Причем человек самый лучший — таких больше нет на земле!

Не часто увидишь, когда Ольховская смущается. Вот сейчас это случилось, она заулыбалась, отвела взгляд и больно ткнула меня пальцем в бок.

— Очень, очень приятно, ваша милость, — Рюмин отвесил уважительный поклон.

— М-мадмуазель, сражен! — в знак преклонения Кузьмин резко уронил голову, волосы отчасти скрыли его одержимый взгляд.

— Пани, — поправила его Ольховская. — Я родом из Варшавы, так что все-таки пани, — увидев пепельницу на табуретке, спросила: — Здесь можно курить?

— Вы курите⁈ — с восхищением спросил Кузьмин и, когда моя художница скромно кивнула, воскликнул: — Какая прелесть! Обожаю курящих дам! Это так современно! Так модно и трогательно! Позвольте для курения вот сюда. Здесь нам будет удобнее, — он пригласил ее ко второму окну и даже посмел взять за руку.

— Заглядывайте чаще в Савойский театр, там курят почти все, — рассмеялась баронесса, открывая сумочку и направляясь за Алексеем.

Мне не понравилось внимание Кузи к моей художнице. Кузей я мысленно нарек друга Рюмина. Чертов бабник! Хоть у него морда заросшая, но в глазах помимо научного фанатизма мечется постыдный интерес к особям женского пола. Все же встревать в беседу Ани и Кузьмина я не стал и спросил Николая:

— Так чего прибегал с утра в «Аппельсин»? Деньги срочно нужны?

— Да… Понимаю, сумма огромная, но тут подвернулся один. Продает два кристалла арулита и изомерный трансформатор за пять ржавых бумаг. По нынешним ценам это очень дешево, — поспешил пояснить он. — Кристаллы видел, не маленькие, точно с хорошим потенциалом.

Ржавыми бумагами здесь называли сторублевки с ликом Никиты Доброго, уж это я знал, и держал нужную сумму в кармане, правда другими купюрами.

— Раз надо, решим вопрос, — сказал, с неприязнью глядя, как Кузя прикуривает сигарету для Ольховской. Баронесса покосилась на меня и довольно улыбнулась.