Чайке проще, она идеальная налетчица: бесшумная, незаметная. Я же с Ольховской… Ну, с нами все понятно: если начнется, то будет грохота от ее «Макса», а мой «Гром Титанов» поставит на уши всю округу. Вот не хотелось начинать знакомство с черными братками слишком громко, ведь нам-то нужно сначала вызволить оборванцев вместе с обоссанной бабой.

Найдя ногой удобное место в кладке, я приподнялся, забрался наверх и спрыгнул в темноту. Вышло не слишком громко, слегка захрустели камешки под подошвами новых туфлей. С пояса едва не сорвалась склянка с алхимической смесью, но обошлось. Ее разбивать раньше времени никак нельзя — ведь сразу полыхнет. Кажется, меня почувствовал кобель — с противоположной стороны двора послышалось рычание. Я подал знак Ольховской, чтобы она пока не лезла, сделал два тихих шага вправо и присел на корточки, вглядываясь в сторону ворот и сторожки. Большой черный кобель зарычал злее, кажется, он гулял там без цепи и мог стать для нас проблемой. С дистанции его бесшумно никак не положишь. А он в самом деле огромный, не кобель, а почти черный лев.

Вдруг пес резко повернулся, а в следующий миг к нему метнулась стремительная тень — Чайка! Не знаю, что наша птичка сделала с ним. Надеюсь, не стала грызть горло собаке. Но результат впечатлил: пес жалобно тявкнул, испустил жалобное «У-у-у!» и затих. Следом я увидел, как какая-то сила оттаскивает за лапы его массивное тело в темноту.

— Ань, давай! — шепотом призвал я Ольховскую, вернувшись на прежнее место.

Баронесса с легкостью перемахнула через кладку, только рукоять «Яна Леи» проскрежетала по камню. Я подхватил Аню на руки и шагнул в темноту.

— Аппельсин! Курва!.. М-м!.. Пусти! — сердите прошипела полька. — Сама могу!

Я же не спешил ее отпустить, прижал к стене, впился в губы и галантно предложил:

— Слушай, а давай тебя дрыгну? — сказал скорее в шутку. — Знаешь, как остры ощущения, когда член в киске и опасность рядом?

Мою шутку Аня восприняла всерьез:

— Ты ненормальный? Нам людей надо спасти! Вот когда их вытащим и здесь все загорится, я сама тебя дрыгну!

— Ловлю на слове, — я еще раз побаловал свои губы ее ротиком и отпустил.

Наклонившись, двинулся в сторону навеса, где находился привязанный человек. Он был там один — теперь я это видел точно. Видимо, других куда-то увели. Уж не в храм ли, чтобы принести в жертву? Последние несколько метров я одолел почти ползком — как назло из пристройки появился человек в черном с тяжелым молотком и какими–то инструментами, двинулся в сторону карет. И надо было бы натянуть мне «Камнекожу», но я решил еще повременить. Мой магический ресурс, увы, слишком ограничен, а заваруха здесь может выйти очень серьезной — это не Козина лаборатория, где мы были королями положения.

Я проверил трофейный «Углич» — он по-прежнему давил мне в левый бок. Кобурой я пока не обзавелся и сейчас раскаивался в этом. Без кобуры с пистолетом вовсе неудобно. Вообще я очень не люблю таскать с собой огнестрел. Когда-то у меня был «ТТ» — из него я так ни разу не выстрелил, чтобы по делу. Потом Ольга заставила избавиться от него.

Прячась за опорой навеса, я с минуту разглядывал связанного: осунувшийся мужичок лет пятидесяти или больше, длинноволосый, бородатый, в грязном шмотье. Может алкаш. Трудно сказать, свет луны сюда не доставал. Заговорить с ним прямо сейчас означало немалый риск: кто знает, как это опустившееся чудо отреагирует. Вдруг, с перепуга начнет орать? А один из братков недалеко возится у кареты, кажется, занялся ремонтом колеса.

Я рискнул. Выглянул так, чтобы связанный видел меня, и приложил палец к губам. Поначалу он смотрел непонимающе, потом будто кивнул. В тот же миг мне померещилось шевеление у кареты, послышался звук упавшего молотка.

Твою мать! Чайка! Вот же неугомонная кровавая стерва! Я увидел, как тело человечка в черном кто-то оттягивает в темноту. Траурным шлейфом за ним тянется по земле черный плащ. Одновременно начали фыркать, храпеть лошади.

— Эй! — шепотом произнес я, обращаясь к нему. — Где приятели?

— А? — он все еще непонимающе и испуганно глядел на меня. Отозвался слишком громко. Если бы Чайка не убрала того хмыря у кареты, то нас бы услышали.

— Твои приятели где? Был еще один и баба. Пьяная, — добавил я, повышая голос так, что его уже нельзя было считать шепотом.

— Верка что ли? — отозвался связанный, немного оживившись. — Туда ее, суку… — он кивнул на вход в святилище. — И Егошу туда. Говорят, богу отдадут. Сказали, так лучше им.

Я подобрался ближе к нему и шепнул:

— Сиди тихо. Развяжу… — узлы оказались в край тугими, и я возился несколько минут.

Из двери в храм послышался хор голосов — что-то похожее на пение. Ко мне подобралась Ольховская, держала наготове «Макса», поглядывая одновременно на пристройку и вход в храм. Я указал на револьвер и погрозил ей пальцем, давая понять, что стрельба из ее пистолета — это крайний и очень хреновый поворот. В этот момент со стороны церквушки донесся отчаянный женский крик. Оборванец, которого я только что развязал, дернулся и испуганно сообщил:

— Верка орет! Чего орет? Бьют ее что ли? — он приподнялся, дрожа всем телом и снова спросил: — Чего Верка орет? — словно требуя ответа от меня.

— Попробуем ее вытащить. Ступай туда, — я указал рукой на место в ограде, через которое мы перелезли сюда. Хотя там часть кладки обвалилась, я сомневался, что этот изможденный человек сможет выбраться этим путем со двора. — Если сможешь — перелезь и беги отсюда. Не сможешь — спрячься в кустах.

— Нам надо в храм! — Ольховская встала во весь рост, и голос ее больше не походил на шепот.

— Надо, — согласился я, активируя «Камнекожу» и пропуская освобожденного пленника — он заковылял в указанном направлении.

В тот самый момент, когда он вышел на лунный свет, случилась неприятность: из сарая вышло двое братков. Один повыше в шляпе с полями, второй коренастый, длинноволосый. Оба в черных камзолах и плащах, хотя июньская ночь выдалась теплой. Сперва заметили они не нас, а отвязанного беглеца.

— Ты как тут… — высокий от неожиданности будто проглотил следующие слова, потом его выплюнул: — Оказался как, демоново отродье⁈

— Без стрельбы! — лишь успел я бросить Ольховской.

Она метнулась вперед, опережая меня шагов на пять. Я замешкался, огибая коновязь, хотя ее следовало просто перемахнуть. Кони захрапели, заржали, заскрипела коновязь. Снова раздался женский крик из церкви. Теперь отчаянный, истерический. И, кажется, с ним соединился мужской.

Вот теперь братки заметили выбежавшую из тени Ольховскую. С изумлением увидели ее клинок, сверкнувший в лунном свете. От Весера и Чайки я слышал, что эти ублюдки вооружены палашами, но не факт, что при них нет огнестрельного оружия. Оставалось лишь молиться, чтобы это было правдой или чтоб они не пустили пистолетики в ход.

Прежде я не видел баронессу в бою. Да, она упражнялась передо мной со шпагой, и выглядело это очень эффектно, но тренировки одно, реальный бой — слишком другое. Уж мне ли не знать! Длинного Аня пронзила первым же выпадом. Второй черный успел выкрикнуть то ли чье-то имя, то ли неизвестное мне слово. Он даже выхватил палаш, но не более того. «Яна Лея» снесла голову с его плеч, точно вместо башки у того была тыква на сочном стебельке вместо шеи. Клинок Ириэль творил чудеса: пронзающий и легкий, как шпага, рассекающий все на своем пути словно меч бога.

Я остался не у дел, хотя был в нескольких шахах от коренастого, и готовился уложить его немудреным хай-киком. Переступая обезглавленное тело, смог лишь сказать:

— Да ты волшебница! Охренеть!

Справа от меня бесшумно выросла Чайка — кровавая птичка опоздала чуть-чуть. Она хотела что-то сказать, но резко развернулась на месте. Сначала я услышал, как открылась дверь кареты, затем увидел, как возле нее появился маг: вокруг его рук вспыхнуло зеленовато-желтое свечение. И вот еще маленькая неприятность: из сарая, который все же служил мастерской, выбежало двое. Один в черных одеждах, второй в кожаном фартуке ремесленника, держа здоровенный тесак.