— Аппельсин, ты вообще мерзавец! Ты эгоист! — под конец сказала Ольховская. — Прекрасно знаешь, что у меня с бароном тоже счеты, и я вызывала его на дуэль, но ты все-таки поехал без меня! Да еще с каким-то человеком Дарвинского! Это вдвойне обидно!

— Ань, ну прости. Вышло стихийно, — начал объяснять я. — Смотрю, еще до семи время есть. Решил заехать, просто бросить Карпуше угрозу, чтобы мерзавец боялся и понимал, что придется заплатить, а там… в общем, пошло — сама собой вышла такая импровизация. Кстати, Настя Самгина… Она теперь любовница Дарвинского. Он ей даже домкан подарил. Очень дорогой. Отделкой круче, чем этот, — я прихлопнул по рулевому колесу «Грифона».

— Зачем ты мне это сказал, Саш? — баронесса искоса посмотрела на меня.

Я знал, что когда Ольховская называет меня по имени или фамилии, то это признак, что в голове у нее происходят необычные процессы, которые я своим разумом охватить не могу.

— Затем, чтобы ты знала: моя леди ты, а Настя — это так, просто подруга, — пояснил я, помня ее подковырку, когда она сегодня утром стирала свою помаду с моего лица.

— Апельсин, пойми меня правильно, — Ольховская положила себе на колени сумочку и щелкнула замком. — Пожалуйста, не обижайся. Ты мне очень дорог. Очень, очень! Но я терпеть не могу разговоров про любовь. Это я к ночному и утреннему разговору и твоим обидам. Не надо меня убеждать, будто Насти больше не существует. Еще убеждать, что для тебя есть только я. Любовь — она очень личная и может быть только тогда, когда она честная. А честные отношения между нами таковы: ты имеешь меня, а я тебя. На этом остановимся. Я не знаю, как будет дальше. И давай не будем стараться это знать. Хотя бы пока.

Ладно, остановимся и на этом — там видно будет. Мне даже подумалось: вот сейчас чем не наивысшая форма отношений между полами — дружеский секс. Да меня устраивает. Лишь бы ты еще при этом не подпускала к себе слишком близко Тихомирова.

— Останови! Курва мачь! — неожиданно потребовала Ольховская. — Что за день! Жуткий день! Все против меня!

— Что такое, Ань? — я нажал на тормоза. В трофейном «Грифоне» они не то, что в раздолбоном «Калифф Калсе» — баронесса чуть не влетела головой в лобовое стекло.

— Сигареты кончились! — она тряхнула пустой пачкой. — Тихомиров что ли последние две забрал? Вот же сволочь! Лазает в мою сумку, как в свой карман!

— Он же не курит, — удивился я, при этом упоминание режиссера, а с ним понимание, что этот лысый похотливый паяц все время крутится возле Ани, мне стало неприятным.

— Мои курит. Бывает у него такое, когда что-то не клеится и ругается с актерами, — отозвалась она, повернувшись в сторону продуктовой лавки, возле которой я остановился. — Ты ко мне днем заезжал?

— Нет, Ань, извини, но времени совсем не было, — вот здесь я немного приврал, нашел бы время, если бы захотел. Просто у меня ее просьба вылетела из головы.

— Меня Чайка беспокоит. Какая она все-таки дура! — Ольховская смяла пустую пачку от сигарет и открыла дверь домкана. — Нет, я понимаю: вампирша и всякое такое. И лет ей, наверное, восемнадцати нет, хотя уверяет, что есть. Надо бы, чтоб она родителей почаще навещала, а то подумают, что связалась с плохой компанией.

Мы переглянулись и вместе рассмеялись.

— Ты куда собиралась? За сигаретами? — я тоже открыл дверь, выдернул пусковой ключ и вылез из домкана. — Вместе идем. У тебя хранильник пустой, надо бы его наполнить.

Вернулись мы, неся каждый по два бумажных пакета, полных жратвы. Я еще прихватил пять бутылок пива и одну виски. Последнюю в спешке тупо сунул в карман брюк, она торчала из него, и этим я был похож на алкаша. Ольховская возмущалась, что набрали столько всего, даже сомневалась, что все это влезет в ее небольшой продуктовый шкафчик.

Когда мы добрались до Аниного дома и вошли в подъезд, нас ждала маленькая неприятность. Консьерж — низенький мужичок лет сорока в очках — известил, будто часа полтора назад приезжала полиция: приказный и подпоручик. Подпоручик повел себя особо сурово: сначала расспрашивал, в какое время баронесса бывает здесь, потом требовал открыть дверь в ее квартиру. Консьерж колючи не дал, сославшись, что Ольховская их не оставляет. После чего цепные поднялись на пятый этаж, долго стучали в ее дверь, не добившись ответа, ушли.

Аня слегка помрачнела. Я знаю, ей приходилось иметь дело с полицией в Варшаве и, кажется, здесь в Москве из-за Кози. И теперь эти воспоминания подняли в душе что-то неприятное. Скорее всего, причина визита стражей порядка крылась в нашем визите к Малевичу. Я не думаю, что Казимир поспешил пожаловаться в полицию, тем более после моих предостережений на этот счет, но и без Кози подать жалобу имелось кому. Неприятно, где-то даже опасно, особенно учитывая то, что Аня останется на следующий вечер и ночь здесь одна — ведь я-то с Чайкой буду на юбилее у Весера.

Когда мы поднялись до площадки между вторым и третьим этажом, я остановил Ольховскую, поставил на ступеньки пакеты и сказал:

— Ань…

— В чем дело? — она непонимающе смотрела на меня.

Мне показалось, что ее глаза светятся в полумраке — свет от кристалла селенита сюда почти не доставал.

— Давай вместе с нами к Весеру? Ну не ломайся, чего ты! — я прижал ее к стене. — Я обойдусь без подката к Ириэль. Мне тебя достаточно. Я же тебя люблю!

— Заткнись! — сердито сказала она.

Да, это «люблю» у меня вырвалось — знаю, что это слово нажимает какие-то особые клавиши в рояле ее ума, и от этого звучат в ней не мажорные ноты.

— Ань… — я ее поцеловал, обнимая левой рукой, правой задрав юбку.

— Нет! — ответила она, когда наши губы разъединились, но моему нахальству под юбкой сопротивляться не стала.

— А если так? — мои пальцы, оттянули ее трусики, сначала нежно примяли волоски под ними.

— Даже если так, потерплю, — отозвалась она, отворачиваясь.

Мне ничего не оставалось, как зарыться лицом в ее волосы, добраться губами до шеи баронессы — такие поцелуи она любила. У Ани даже колени подогнулись. Хотя они могли согнуться от того, что сразу два моих пальца вонзились ей в лоно.

Ольховская терпела не больше двух минут, потом выругалась по-польски и принялась расстегивать мои брюки.

— Чертов Аппельсин… — выдохнула она, добравшись до моего члена, схватив его так, словно это была рукоять шпаги — вышло больно и, пожалуй, приятно.

— Возьми в рот, — попросил я.

— Обойдешься! — отозвалась баронесса, лаская губами мои губы, подбородок и мучая ладошкой член, кажется, фехтуя им.

— Возьми! Иначе трахну как сучку! — перешел я к угрозам, другой частью ума понимая, что в нескольких метрах под нами будка консьержа, и на лестничной клетке отличная слышимость, даже шепот слышался громче обычного, да еще с эхом.

— Только попробуй! — бросила мне приятный вызов художница.

И я попробовал: оторвал ее от пола, прислонив спиной к стене, задрал короткую юбку и поднял бедра так, что они прижались к моей груди. Коленочки Ани снова согнулись, но уже на моих предплечьях. Ягодицы Ольховской с жадностью сжали мои пальцы. Вошел я в нее без нежностей, сильным толчком, едва найдя вход — выбил из груди польки несколько неведомых мне слов или междометий.

— Нравится? — спросил я, погружаясь до конца.

— Негодяй! Да! Очень! — она, часто дыша, принялась целовать мое лицо. — Только не так резко. Плавно и глубоко.

Она запрокинула голову, извиваясь на моем члене. После нескольких мощных толчков попросила:

— Кончи в меня. Так хочу!

Желание дамы — закон. А кончили мы вместе. Очкарик внизу должно быть нас услышал. Да и хрен с ним — может для него такое за праздник. Я даже не уверен, что на лестнице все это время одни мы были, потому как слышался звук, будто открывалась дверь на третьем этаже. Но это неточно, потому как в нашем любовном жаре остальной мир не интересовал нас двоих. Аня пару минут не хотела меня отпускать, крепко прижимала к себе, постанывала и водила бедрами, наслаждаясь ощущениями моего бойца в темных глубинах своего существа.